Однако маггловские полицейские, которых я вижу на вокзалах и в аэропортах, на удивление приветливы — я даже специально обращаюсь к ним за помощью, чтобы проверить, а не схватят ли меня сейчас за руку, чтобы надеть наручники? Нет, они с готовностью объясняют мне дорогу, уточняют, с какого пути отправляется мой поезд. Все так просто. Но я не верю. Я словно впадаю в некий транс на несколько дней, но не прекращаю своего движения — еду, лечу, предъявляю свое удостоверение в бесконечно сменяющих друг друга отелях, что-то отвечаю, когда меня спрашивают, улыбаюсь. Я не помню ни одного города из тех, через которые пролегал мой путь в те несколько дней. Честно, потом пытался вспомнить — ничего, пустота. Не помню, как выглядели комнаты, в которых я ночевал, не знаю, ел ли я что-то. Наверное, не знаю, не помню… И мне все время очень хотелось спать, но как только я закрывал глаза, повторялось одно и тоже — моя маленькая железная тюрьма на дне Темзы, мое мерное дыхание и погасшая панель с замершими стрелками приборов, которые я едва различаю сквозь толщу воды. И всегда, когда я просыпаюсь со смутным пониманием того, что я, видимо, болен, до меня на какие-то секунды с ошеломляющей ясностью доходит, что я совершенно один. Что никто не услышит меня, не протянет руку. Потому что нет смысла кричать в пустоте. А потом я вновь проваливаюсь в полузабытье, в котором мне удается только одно — двигаться вперед, даже не пытаясь проложить осмысленный путь в том хаосе, куда я сам погрузил себя.
Но в один из дней картинка, которую бесконечно показывает мне мой больной мозг, внезапно меняется: даже во сне я понимаю, что машину, вероятно, нашли, потому что теперь я лежу в гробу под сводами церкви. И по-прежнему не могу двинуться, все так же продолжаю дышать, но не могу пошевелиться, не могу крикнуть им, что я жив. И вижу священника, практически вплотную ко мне, и молитвенник в его руках всего в нескольких сантиметрах от моего лица. Но мне и тут достался какой-то странный священник — вместо традиционного облачения на нем темно-синие джинсы и просторный свитер. И я отчетливо различаю его руки — довольно грубые, с широкими пальцами, смуглые. Будто бы смутно знакомые. То, что он произносит… такие странные слова — я не знаю ни одного из них. Не латынь и не английский. Подождите, если вы сейчас отпоете меня — я улавливаю шарканье ног по каменным плитам пола, приглушенные голоса, всхлипы — я же… Я же не умер! Они сейчас закроют крышку гроба и… А священник все читает и читает, я вначале хочу прервать его, но голоса у меня нет, так что остается просто слушать его слова. Слушать, как его речитатив рвет мои последние связи с земной жизнью. Но странно, с каждым его словом мне будто становится легче — меня перестают волновать голоса и шаги, раздающиеся, кажется, отовсюду. Легко-легко, и высокие белые своды надо мной словно раздаются, и, кажется, еще чуть-чуть — и я смогу подняться к ним. Ничего нет — только небо надо мной. Чистое голубое небо. А если взглянуть вниз, то можно увидеть изнанку облаков…
Я просыпаюсь и вижу за окном небо из моего сна. Там солнечный день, теплые нежные лучи проникают сквозь щель между неплотно задернутыми занавесками, падают мне на лицо. Я жмурюсь, потягиваюсь в постели и внезапно понимаю, что все кончилось. Я не могу вспомнить, сколько дней я барахтался в своем непрекращающемся кошмаре, но сейчас будто кто-то умыл мне лицо волшебной водой, разом смыв все страхи. Я вновь ощущаю себя собой… или уже не совсем? Того человека, которого я отправил на дно реки, его больше нет. А я, словно бы отделившись от моего двойника, обретаю новую жизнь. И в ней, в этой новой жизни, мне необходимо получить ответ на два вопроса: где я, и какое сегодня число.
Я подхожу к окну, отдергиваю шторы. Боже! Море, лодки, невысокие дома, выстроившиеся вдоль довольно узкого канала. И чистая голубизна воды и неба, словно никогда не знавшая печали, холодных ветров и серых, несущих нескончаемые секущие дожди, облаков. На стене в моем номере карта, будто повешенная здесь специально для таких сумасшедших, как я, которых занесло в этот город бесконечное бессмысленное бегство. Карты страны, состоящей сплошь из островов, островков, с причудливо изрезанной береговой линией. Я все еще в Норвегии. И красная точка на ее западной оконечности, около которой написано Олесунн. Только вот я не помню, как я попал сюда — мне кажется, я все ехал, ехал, летел, дремал под стук колес, качался на волнах, садясь на паромы. И вот мое бегство закончилось: я внезапно перестаю понимать, от кого и зачем мне бежать.