Герми мне сказала, чтобы я написал тебе все, как было, а ты уж сам рассудишь, прав я или нет.
Так вот, мы уже почти закрывались, только у витрины толклись еще несколько покупателей — знаешь, бывают такие, которые битый час стоят над душой, спрашивают, все пересмотрят, переберут, а потом купят один блевательный батончик с таким лицом, будто озолотили тебя. Вот и эти были, похоже, из таких, потому что сколько мы с Джорджем не поглядывали на часы, они все никак не уходили — то это им покажи, то то. Это дорого, это непрактично в использовании. И тут вдруг дверь открывается. Я уже собираюсь сказать, что все, баста, мы закрыты, приходите завтра с утра пораньше и стойте тут хоть весь день — и тут вижу, что это он. Жара — а он в министерской мантии, да еще какой! И мы с братом — упарившиеся за день, сам понимаешь, как чернорабочие. Без мантий, у меня рубашка вся мокрая, даже к спине прилипла, да и Джордж не лучше. Ты, наверное, и по острову помнишь, да и не только по острову: господину министру нравится, когда рядом с ним чувствуешь себя ничтожеством. Мне кажется, он всю жизнь только об этом и мечтал, ты прости, конечно, но ты — это ты, а я его вот терпеть не могу. И из-за тебя, и из-за Герми, и за школу, и за остров. Смотрю на него, как дурак, и все думаю, а что ты в нем нашел? Нет, это, конечно, твое дело, но… Я тебе все это объясняю, потому что Герми мне сразу сказала, что я повел себя жестоко, и до сих пор меня упрекает, а я его как увидел — меня аж затрясло всего. Так бы и вцепился ему в глотку, а нельзя — мы же министры! Попробуй, тронь его теперь! И он же, гад, прекрасно понимает, что я ничего ему сделать не могу, даже сказать не посмею, потому что боюсь. Да ему достаточно рукой махнуть — и никакого магазина, никакого университета для Герми. Ничего. И я тебе не рассказывал раньше, но он нам с Невом таких гадостей на острове наговорил, уже без тебя. Что мы за твоей спиной прячемся и всю жизнь прятались. Что для нас любая твоя жертва в порядке вещей. Что, если ты идешь умирать за нас, мы только грустно смотрим и полагаем, что, значит, так и надо. Ну, сам понимаешь. Ты же сам так не думаешь, правда?
И вот он идет ко мне, неспешно так, думает, я сейчас сольюсь со стенкой за прилавком. Не ухмыляется, не говорит ничего, только смотрит — и все. Эти наши горе покупатели, как только его завидели, сразу же ноги в руки и к дверям. Только и успели пробормотать; «Здравствуйте, лорд Довилль!» И он, как ни странно, весьма благосклонно ответил. Мне даже тошно стало — господин министр и благодарный народ Магической Англии! Сфотографируйте меня в этом ракурсе — я так хорошо смотрюсь. Тьфу! А у меня так и стоит перед глазами, как он бил тебя на острове, как мы тебя всю ночь искали, когда ты сбежал из таверны, как мы с тобой машину в реку сбрасывали, как я тебя на поезд сажал… Здравствуйте, господин министр!
Джордж ему и говорит, вежливо так, мол, здравствуйте, сэр, Вы что-то хотели? А Довилль, само собой, не за хлопушками к нам пришел, так что он с меня глаз не сводит и спрашивает:
- Мы могли бы поговорить с Вами, Уизли? Разумеется, не здесь.
Знаешь, я его ждал все эти дни — ведь почти неделя прошла после нашего с Герми возвращения, но его, наверное, опять где-то нелегкая носила. Помоги Мерлин, может быть, унесет опять! Сам понимаешь — идти с ним куда-то разговаривать было нельзя, потому что, хоть он и правительственный чиновник — а они у нас ведь теперь так любят законы — но если ему будет нужно, в голову мне он залезет и не поморщится. Не арестует его за это Нотт, даже не сомневаюсь. Так что я стоял за этим самым чертовым прилавком и пытался сообразить, как бы мне с ним никуда не ходить. Ничего не придумал, так что просто сказал ему, что и здесь тоже неплохо, у меня от брата тайн нет. Очень вежливо сказал, я не самоубийца, чтобы ему хамить. Только вот у тебя выходило… Помнишь, на острове? Я вообще почему-то остров часто вспоминаю. И тебя тоже. И скучаю. Правда, Гарри, ужасно скучаю по тебе.