С детства я знал, что я не такой, не такой, как все — другие дети в начальной школе, Дадли, мои тетя с дядей. И когда мне, наконец, написали это в письме, что было в красивом белом конверте с красной сургучной печатью «Хогвартс», я сразу же поверил. Я тогда впервые узнал, как называется та сила, что наполняет меня изнутри. Согревает меня и поддерживает. И я думал, что она всегда будет со мной. Даже когда у меня отобрали палочку при аресте, я знал, что мою силу они отобрать не смогут. И когда магия уходила под заклинания лорда Довилля, вмещаясь в маленькую коробочку у него на столе, я знал — есть что-то, чего у меня не отберет даже его темное заклятие. Память и ощущение этой силы. И когда магия вернулась, она сразу же заполнила предназначенное ей место. И я стал беззаботным, так легко теряя и обретая вновь то, что принадлежало мне по праву рождения. Когда Эйлин взмахивала рукой — и чайник сам склонялся к моей чашке, наполняя ее ароматом трав и обещанием чуда. Как все было просто — вращающиеся в воздухе сладости в магической кондитерской, легкое замирание сердца при аппарции. Когда мне принадлежал весь мир — могущественный, таинственный, волшебный, да, и немножко страшный. Только протяни руку, только позови. И вот твоя сила, ставшая тебе ненужной, год просто стояла на пороге твоего дома, а ты даже не подумал открыть ей дверь, видя, как она мерзнет там под дождем, и как ее треплет немилосердный ветер. Теперь можешь звать ее, сколько тебе будет угодно — она не вернется. Потому что Ваша сила, она не служанка Вам, Вы это понимаете, молодой человек? Да, теперь вот понимаю, сэр Арчибальд. И Вы, Юэн, будете обливаться слезами и биться в серой пустоте, как в паутине, в которую превратится Ваша так тщательно взлелеянная Вами маггловская жизнь, понимаете, Юэн? Я опоздал, сэр Арчибальд. Я буду заполнять бланки в конторе и радоваться, что за это мне платят зарплату. Вы же хотите покоя, Юэн? Вы его получите. И я его получил.
Я уже бьюсь в этой пустоте, которая теперь не выпустит меня до конца жизни. И ни один из тех, кто сейчас рядом со мной — а все они очень хорошие люди — ни один даже не поймет, о чем я толкую, если вдруг надумаю изливать им душу, размазывая по щекам пьяные слезы. В мире отныне нет никого, кому бы я мог рассказать о том, что со мной случилось. И тут меня буквально пронзает мысль — такая ясная, простая, трусливая, но я знаю, что сейчас сдамся.
Почему не могу? Я могу рассказать, ведь в мире есть те, кто, хотя и не смогут разделить со мной теперь ту жизнь, которая предстоит мне, могут хотя бы узнать о моей беде и хотя бы пожалеть. Иногда, как это ни странно, мне тоже хочется услышать что-то наподобие «бедный-бедный Гарри!». Дальше я пойду рука об руку с такими, как Драган и Хелена, Дадли, если так будет угодно. Почему нет? Я сам захотел стать одним из них. Но сейчас никто не мешает мне открыть мой ноутбук и впервые набрать адрес Рона и Герми не со случайного почтового ящика, с которого я всегда отправлял им письма в целях конспирации, а с моего, настоящего, на который пишут все, кто знает Юэна Эванса. Теперь настала пора познакомить с ним и чету Грейнджер-Уизли. Мои пальцы бегут по клавиатуре, и вот я уже вижу, как по экрану скользят первые строки. Первые слова моего позора, моей капитуляции. Я словно на необитаемом острове — бросаю в морские воды запечатанную сургучом бутылку, не особенно надеясь, что меня найдут. Просто так, потому что надежда умирает последней. И Робинзон, став седобородым старцем, уже не бежит на берег, размахивая факелом, завидев на горизонте тень корабля.
Но если не рассказать обо всем, что случилось со мной позавчера, я не смогу жить дальше. А это непозволительная роскошь, ведь у Юэна Эванса вся жизнь впереди… Он молод, хорош собой, у него блистательные профессиональные перспективы, и он никому на фиг не нужен. И поэтому из черных жучков букв на экране монитора собирается вот такой нехитрый текст, который я потом уже никогда не смогу перечитывать:
«Дорогие Рон и Герми! Я безумно рад, что маленький Харви чувствует себя отлично, как и его несравненная мама! И крепко жму огромную ручищу его здоровского папы!!! Еще больше я рад, что Вы все же послушались Довилля и не стали называть ребенка Гарри… Потому что если все, что он сказал вам про магию имени — правда, то я не пожелал бы ни единому ребенку в мире своей жизни. Но мне все-таки приятно, что вы хотели назвать малыша в мою честь. Надеюсь, на одном Харви вы не остановитесь! Хотя ты, Герми, разумеется, сначала захочешь закончить университет. Или ну его? Что до выбора крестного… Конечно, я бы хотел, но вы сами знаете, что это невозможно, потому что в Англии меня просто нет и быть не может. Луна и Джордж — отличные кандидатуры. Вы сейчас засмеетесь, но я бы на вашем месте, конечно, позвал лорда Довилля. Более дикой идеи вы и не можете себе представить. На самом деле, он бы, думаю, отказался. Но то, что без него маленького Харви не было бы вообще, кажется мне достаточно веской причиной для того, чтоб вы простили ему все плохое, что он причинил вам… И еще, если я стал причиной его горя тогда, год назад, пусть он простит меня…»