- О, наконец-то, — говорит мне Драган вместо приветствия.
- Вроде я вовремя?
- Ну да, — соглашается он, — но нас папаша поднял ни свет, ни заря, так что мне кажется, что все опаздывают.
Думаю, родители разбудили его часов в восемь. Могли и пожалеть. В девять.
И начинается тот бесконечный день — мой последний день между миров. Ветер свищет изо всех щелей, принося мне то фруктовые ароматы пиратского острова, то горечь и соль Кеса, сухой хруст камней, осыпавшихся в пещере под нашими шагами, то вдруг швыряет мне в лицо пригоршню колкой мокрой крупы, что слепила глаза нам с Герми, когда мы сидели на крыше ее дома, глядя на черный корабль. Дым сигарет, что мы курили на Гриммо, заглушая наше неловкое молчание, в котором уже ничто не могло быть сказано… Миндаль и вишню… Голос сэра Энтони за стеной моей камеры. Завтра я заткну все щели. И начну забывать.
Мы идем разгружать машину с фруктами — а я все смотрю куда-то вглубь переулка, прижимая к себе огромный арбуз, пока Драган не окликает меня. Шаги на еще не наполнившейся людьми улице? Тень, упавшая на стену дома? Да нет, мне просто показалось… С какой стати мне ждать кого-то? Тем более того, кто не возвращается к своему прошлому. Того, кто, даже бросив все, что некогда разделяло меня и его, просто продолжает жить своей собственной жизнью?
— Юэн, ты расстанешься с этим арбузом или нет? Там в машине их еще штук двадцать — и все наши.
Да, конечно, сейчас… И еще пара ящиков с теми фруктами, что я некогда принял за фиолетовые чесночные головки… Метель кружит вокруг меня, все плотнее вбирая в свой кокон. А на улице плюс тридцать, и мы с Драганом двигаем столы на верхней террасе, пытаясь совершить невозможное.
- Давай их буквой «П» поставим — тогда в центре хоть место какое-то останется. Где они собираются танцевать?
Да, вот теперь бы уставить еще вокруг нашей «буквы» пятьдесят стульев… А снизу все тот же ветер, который дует туда, куда он хочет, приносит мне голоса. Совершенно обычные — они заказывают пиццу или мороженное, просят принести еще колу. Но я всякий раз вздрагиваю, если слышу английскую речь, мне все кажется, что я должен спуститься. Зачем? Посмотреть? Проверить? Удостовериться, что даже сегодня лорду Довиллю не взбредет в голову явиться к нам, чтобы заказать салат из осьминогов и белое вино?
Ветер играет белыми скатертями, которые все никак не желают ровно ложиться на столы, надувают щеки, словно паруса большого фрегата…
Я стою у парапета, ограждающего верхнюю террасу ресторана и смотрю на бухту: лодочки, кораблики, катера — все, как обычно. Неспешная курортная суета, однообразная, расслабляющая:
- Драган, а Дубровник что, с моря обстреливали?
Он смотрит на меня, как на идиота:
- Ага, целая пиратская флотилия Югославской армии… Подошли и обстреляли из пушек. Я же тебе говорил — у них артиллерия на высотах стояла, сзади города. А с моря флот просто перекрыл выход из бухты. Но беженцев они пропускали.
Ну да, разумеется, он же мне даже показывал несколько разрушенных домов, когда мы ехали сюда на автобусе. А мне все грезятся корабли под черными парусами.
- Все, здесь вроде все сделали, — будущий ресторатор по-хозяйски обводит взглядом расставленные столы, покрытые идеально белыми скатертями. — Пошли на кухню за посудой.
И я рад снова оказаться внизу, чтобы просто так, краем глаза, взглянуть на тех, кто сейчас устроился за столиками. Неизменная тетка с детьми, балующимися с кетчупом, молодая пара — перед ними Хелена только что поставила два запотевших бокала с обжигающе холодным Битер Лемон. Просят принести пепельницу.