Не знаю, в курсе ты или нет — скорее всего, нет, Энтони вряд ли докладывал тебе о своей службе Темному Лорду — но всю свою сознательную жизнь он был некромантом. Именно из-за этого он стал служить Лорду, именно на его совести все эти орды инфери и прочей нечисти. Не очень-то совместимо с карьерой аврора, которую он избрал для себя в юности, правда? Ему достаточно было просто увидеть труп — и он сразу же мог сказать, ты это или нет. Так вот, он подтвердил мне, что это был ты. И так старательно изображал скорбь, что я не мог не поверить. Недоставало только одной детали — той самой жемчужины, что я передал тебе через Драко. Но тех, кто мог бы мне хоть что-то рассказать, не было в Лондоне — Энтони позаботился о том, чтобы они до поры до времени оказались подальше от меня. Боюсь, если бы твои друзья были тогда в доме на Гриммо, наша с тобой встреча могла состояться значительно раньше — или не состояться вообще. Я не знаю, как отреагировал бы в тот момент, если бы узнал, что все это было подстроено. Но они, на их счастье, вернулись только тогда, когда я уже пришел в себя и не был готов разбрасываться запрещенными заклятиями направо и налево. В тот день, когда я явился в магазин к Уизли, я уже смирился с тем, что тебя нет. Я хотел только спросить про жемчужину, а он показал мне твое письмо…
Он проводит рукой по волосам, а пальцы той, что я все еще удерживаю в своей ладони, чуть заметно дрожат. И на секунду чуть прикрывает глаза.
— Я подумал, раз ты написал это… разумеется, я знал, что стихи не твои… Но раз ты их выбрал… Получалось, что все это время ты любил меня, не позволяя даже приблизиться к себе. Это было немыслимо, совершенно не укладывалось у меня в голове: ты любил меня, несмотря на все, что я сделал. Светлый, невинный, взбалмошный, непокорный мальчишка, герой, готовый умереть за каждого, кто просил его об этом. Невероятно — ты мог любить меня… И я сам все потерял, посчитав, что это не нужно ни мне, ни тебе. А раз ты оставил письмо, значит, это было самоубийство. Ты просто сделал то, чему я в последний момент помешал на Кесе.
Я никогда не говорил этого тебе… вообще никому не говорил… Это было единственное, чего я боялся в жизни — что с тобой что-то случится, а я не успею оказаться рядом. Наверное, это началось еще со школы. И вот это произошло: пока я раскланивался с магами в Венесуэле или в Колумбии, принимал, как должное, почести и поздравления, открывая там представительства, ведя переговоры, представляя себе, как небрежно стану отчитываться в Лондоне об очередном успехе, ты просто направил свой маггловский автомобиль на хлипкое ограждение набережной, написав напоследок, что «любимых убивают все». Это был конец, хотя в тот день, выходя от Уизли, я боялся признаться себе в этом. Моя жизнь, моя карьера, мои амбиции — все летело к чертям, потому что, начиная с того дня, я точно знал: я убил человека, которого люблю. Я сам убил того, кто любил меня. И ничего нельзя исправить.
Мне стоило подать Люциусу прошение об отставке, как только я выкупил у твоего приятеля письмо и жемчужину, но по инерции я продержался еще какое-то время. Даже довольно долго — до октября. Я куда-то там ездил, вел какие-то переговоры, но я-то знал, что с каждым днем… черт, это звучит довольно глупо, но с каждым днем моя жизнь все больше и больше теряла суть, опору, оправдание… не знаю, так что в какой-то момент остался только фасад, за которым были руины. Ты, может быть, помнишь — я люблю красивые вещи… Думаю, оттого, что в детстве и в юности у меня ничего толком не было, так что когда в моих руках оказалось отцовское состояние, я словно сорвался с цепи — сейчас в имении во Франции можно открывать музей… Так вот, я, скорее, по старой памяти, продолжал таскаться по магическим и немагическим антикварным лавкам во всех странах, где я бывал, а когда видел там что-то, что хотелось взять в руки… Понимаешь, я стал ловить себя на том, что думаю: а могло бы это понравиться тебе? Как будто ты был жив… как будто я выбирал вещи для нашего общего дома. Представлял себе, как ты будешь улыбаться, распаковывая очередную дорогую безделку. Как тогда, когда рассматривал вместе со мной модели кораблей и шкатулки на Кесе. У меня все время стояла перед глазами эта картинка: твои мальчишеские руки, осторожно обводящие фигурки обезьянок… Как ты боялся лишний раз выдохнуть, когда снимал с полки шхуны, фрегаты и галеоны, когда кончиками пальцев дотрагивался до верхушек мачт или пушек. И этот восторг в твоих глазах — как будто открываешь рождественский подарок. Безумие. Я практически не сомневался, что я схожу с ума.