И еще эта жемчужина… она будто продолжала жить… От нее словно все время шло тепло, тепло и свет. Знаешь, такие вещи обычно умирают вместе с хозяином.
- Северус, а она была …
- Магическая? Нет, что ты, совершенно обычная. Правда, с того самого корабля, помнишь, где ты чуть было не утонул? Когда я вернулся с Кеса… я понимал, что предал тебя, что ты вряд ли будешь готов меня простить. Мне хотелось, чтобы у тебя осталось что-то на память обо мне. И я достал ее из трюма, уж не знаю, была ли это та самая жемчужина, ради которой ты чуть было не дал утащить себя на дно призрачной команде.
- Ты их тоже видел?
Он кивает.
- Видел, конечно. Но на меня они не покушались.
- Понимаешь, мне Рон на вокзале сказал, чтобы я ее оставил. Он боялся, что с ее помощью ты сможешь меня выследить. И письмо я написал тогда же, чтобы у них с Гермионой было хоть что-то, если их станут обвинять.
- О ваших грехах я тоже знаю немало…
- Они тебе все рассказали?
- Если даже не все, то довольно многое.
- А…, — я вновь забыл, что обещал не прерывать его…
- Подожди, дойдем и до них, — невесело улыбается пират.
* * *
— Твоя жемчужина не умирала, Гарри. Вначале я убрал ее в один из ящиков стола, с глаз долой, но она будто притягивала меня — я стал носить ее, спать, не снимая цепочки — мне казалось, я слышу, как бьется твое сердце. Это было настоящее сумасшествие — тебя не было, ты был похоронен, я приходил на твою могилу, как только оказывался в Англии. Разумеется, под оборотным — регулярные визиты министра по внешним связям на могилу бывшего героя магического мира рано или поздно вызвали бы никчемные разговоры. Только вот дело было как раз в том, что я постепенно переставал соотносить себя с тем, что я делаю — я и министерский пост, которого я некогда так желал, существовали как бы отдельно друг от друга. И в какой-то момент все сорвалось — фасад обрушился, и я оказался самим собой — в клинике Святого Мунго. И понял, что так тщательно спряденные нити той жизни, которую я некогда считал правильной и единственно возможной для себя… что они ускользают. Я перестал пытаться удержать их.
Он поднимается и отходит к окну, доставая сигару — с тех пор, как мне стало лучше, он часто курит в спальне. И всегда смотрит на меня, затягиваясь, выдыхая дым — ведь я успел выдать ему и своих демонов…
— Несколько дней после Мунго я провел в своем лондонском доме, ненавидя каждую вещь в нем. Каждую ворсинку ковра, стены, двери — я готов был сжечь свою тюрьму… и я не смел уехать, хотя это было как раз то, что мне советовал сделать Люциус. Мне казалось, будто ты где-то поблизости — просто спрятался, растворился в туманах большого города, в размазанном свете ночных фонарей, освещающих мельчайшие капли дождя. Мне снилось, будто я иду по переулкам, все быстрее и быстрее, вижу твою фигуру, пытаюсь догнать — но в последний момент ты сворачиваешь куда-то, и я опять остаюсь один, не понимая, куда ведут разбегающиеся во все стороны улицы и проулки. Я видел тебя сидящим в такси, спускающимся в подземку, а по ночам слышал, как под моими ладонями бьется твое сердце. И в один из таких дней, в очередной раз убедившись в том, что выпитый виски не делает меня счастливее, я, проснувшись уже ближе к вечеру, аппарировал в Годрикову Лощину — прямо как был, в джинсах, небритый, надеясь, что в сумерках мало кто сможет различить, кто я такой на самом деле. Да мне было уже и наплевать. Я стоял у ограды, держал в руках цепочку с жемчужиной, словно это был компас. И смотрел на твой чертов памятник.
- А что, прямо настоящий памятник? Рон мне вроде что-то писал об этом…
- Да. Мраморный. Твои друзья потом сказали, что ты так и хотел. Отвратительное зрелище.
Я сажусь в постели, устраивая подушки повыше, смотрю в окно и на какую-то долю секунды не могу понять, почему там, по ту сторону рамы, обрамленной тонкими занавесками, светит солнце и плещется теплое море. Потому что в той жизни, о которой мне сейчас рассказывает Северус, уже сумерки, и идет мелкий холодный дождь, и ложится туман — серый, влажный, непроницаемый. И там я взираю на мир с мраморного постамента равнодушными каменными глазами.