И я еще какое-то время остаюсь внизу с гостями, но смысл того, что они говорят, все меньше доходит до меня — я воспринимаю только многоголосье, интонации.
- Иди отдохни, — тихо говорит мне Северус, заметив, что я все чаще прислоняю голову к диванной подушке. — Для первого раза более чем достаточно.
А уже оказавшись со мной наверху, он добавляет:
- Я чуть попозже пришлю к тебе Тео и Лиз, если хочешь. Тебе не стоило так долго сидеть с гостями. Но то, что ты решился вылезти из норы — это хорошо.
Честно говоря, на тот момент я уже так устал, что позабыл даже о тех злых мыслях, терзавших меня, когда Маргарет предложила мне свою помощь. Пират, кажется, собирается вести всю честную компанию осматривать окрестные виллы, а я почти мгновенно засыпаю, может быть, умиротворенный их приветливостью и так и никуда не ушедшей симпатией ко мне. Или обещаниями Маргарет…
А когда солнце начинает приближаться к кромке моря, мы с Лиз и Тео усаживаемся в плетеные (да-да, почти такие же!) кресла на балконе второго этажа с блюдом, наполненным дольками арбузов, дынь, фигами, виноградом и устраиваем себе вечер воспоминаний о совсем другом лете: сбывшемся или нет — сейчас так сразу и не скажешь. Был я или не был частью того пиратского братства? Наверное, все-таки был, потому что в наших словах шелестят кроны пальм, а их резкие тени ложатся на остывающий морской песок.
- Ну, гости дорогие, пора и честь знать, — наконец громогласно возглашает снизу сэр Энтони.
И вновь объятия, прощания. Теперь с меня берут слово явиться на открытие выставки, я соглашаюсь. Гул их голосов стихает, с улицы до меня доносится звук отъезжающего автомобиля. И, наконец, воцаряется тишина.
- Хочешь, посидим у моря? — спрашивает меня вернувшийся пират.
И я соглашаюсь. Потому что он — единственный человек, которого мне не доставало в круговерти этого шумного и сумбурного дня. Потому что только его — всегда мало.
52. От Дубровника до Загреба
Уже совсем стемнело, ночь кажется мне непроглядной, непроницаемой, тьма — густая, словно чернила, расступается только вблизи фонарей, освещающих полукруглую площадку позади дома и сбегающих вниз к самой воде. По обеим сторонам лестницы, ведущей к морю, круглые светильники — совершенно обычные, маггловские, но мне все равно отчего-то кажется, что я попал в волшебный сад: к нам тянутся ветви низких раскидистых сосен, а там, далеко, россыпь огоньков бухты Дубровника представляется мне переливающейся нитью, унизанной драгоценностями. Вода ловит неверные отсветы, крохотные пульсирующие красные точки, по которым угадываются идущие в паре сотен метров от берега катера. В ней лунный свет и дрожащие в теплом ночном воздухе огни дальних гостиниц и прибрежных вилл. И я сажусь на корточки у самой кромки моря, чтобы зачерпнуть в ладонь тьму, пронизанную отраженным сиянием, но свет ускользает, остается только вода.
- Гарри, медузы, — напоминает мне Северус, сидящий сейчас в шезлонге всего в паре метров от меня.
Я понимаю, что он прав, так как эксперименты с ночными купаниями кончились для меня довольно прискорбно чуть ли не в самый первый день моего прошлогоднего пребывания в этих местах — тогда мне тоже очень захотелось доплыть до конца лунной дорожки, а в результате я едва унес ноги от кисельных обитательниц вечерних вод.
В тот вечер я впервые могу спуститься к морю, да и вообще это первый выход за пределы дома с того самого злополучного падения с мопеда. И еще Нотты. Не много ли для одного дня? Я так отвык за это время от самых простых вещей, что сегодняшний день представляется мне чуть ли не подвигом, а спуск к воде — путешествием за три моря. И я с наслаждением устраиваюсь в кресле рядом с пиратом, собираясь насладиться заслуженным отдыхом — смотреть на мерцание вод сквозь полуприкрытые веки, слушать, как волны лениво перебирают мелкую гальку, да курить слабенькие сигареты, специально купленные лордом Довиллем для выздоравливающего меня.
- Гарри, — неожиданно спрашивает он, — скажи мне, ты правда рад, что ты здесь, со мной?
В первый момент я даже не могу понять, почему он задает мне этот вопрос. Разве это и так не очевидно? Разве мало того, что уже было сказано? И все, что невозможно сказать… неужели он еще в чем-то сомневается?
Я вглядываюсь в его глаза, и могу различить в них только отсветы огней.
- Почему ты спрашиваешь?
Он отвечает не сразу, бездумно щелкая зажигалкой и любуясь возникающим на несколько секунд язычком пламени.
- Видишь ли, — наконец говорит пират, — это практически тот вопрос, который задала мне сегодня Маргарет. Уверен ли я, что пребывание в моем доме для тебя является сейчас наилучшим вариантом.