Если даже твоя любовь не вернула меня к жизни… Мы едем домой, Северус о чем-то спрашивает, я отвечаю невпопад. Если даже твоя любовь… Я не маг, я урод рядом с ним, и я всегда таким останусь. Что бы они не говорили — моя магия не вернется. Любовник-маггл… Ничего из себя не представляющий… Ничто. Недоросль двадцати четырех лет отроду, не знающий, что с собой делать.
- Северус, останови машину!
Он тормозит, видимо, решив, что мне не по себе. Я распахиваю дверь, делаю несколько шагов по тротуару. Он тоже вышел из машины и недоуменно смотрит на меня. Я оборачиваюсь к нему и говорю, быстро и твердо, чтобы не передумать:
- Северус, отпусти меня. Я ничто рядом с тобой. Обуза. Ты будешь таскать меня за собой, пока тебе не надоест. Я никогда не стану таким, как прежде.
Он мгновенно оказывается рядом со мной, его железные пальцы впиваются мне в запястье, оставляя синяки даже сквозь рубашку. И он бросает меня обратно на сидение, как паршивого котенка, в ту же секунду блокируя двери.
- Я никого не отпускаю, Поттер, разве ты забыл?
И машина тотчас же срывается с места. Пока мы идем к дому, он крепко держит меня чуть выше локтя, втаскивает в дом, толкает на диван в гостиной, даже не дав раздеться.
- В чем дело? — чуть ли не рычит он, и в его глазах гнев, какого я не видел уже давно. — Чего тебе не хватает? Я люблю тебя, тебе хорошо со мной. Что тебе нужно?
- Северус, прости, я не хотел тебя обидеть. Разве ты не понимаешь? Ты маг, ты мог бы вернуться в Лондон — там все были бы только счастливы. Ты мог бы вновь стать министром. Даже если и нет…Со мной ты даже не можешь выбраться ни в одно из своих имений. Потому что ты сидишь здесь, со мной. Я, как ярмо, у тебя на шее. Зачем? Чем раньше это прекратить, тем лучше. Магия… она не возвращается… Она не вернется, Северус…
И я понимаю, что у меня нет больше сил говорить. Он куда-то выходит. Но тут же возвращается, держа в руках два бокала и внушительных размеров бутылку виски, которую он ставит на столик передо мной. Я удивленно смотрю на него, конечно, мы могли выпить вместе, но на этот раз он явно настроен меня напоить.
- Рассказывай, — почти приказывает он, снимая пальто и садясь рядом со мной на диван.
- Что рассказывать?
- Все.
- Но я же тебе все объяснил.
- Ни черта ты мне не объяснил. Все выкладывай.
- Что все?
- Можешь начать с самого рождения.
Я понимаю, что на этот раз отвертеться мне не удастся, так что разматываю шарф, выбираюсь из рукавов пальто, откладывая его в сторону — а в моей руке уже оказывается бокал, наполненный чуть ли не до половины.
- Ты же и так знаешь все о моей жизни, — я делаю последнюю попытку увильнуть от допроса.
- Да, так что мог бы составить краткую справку для энциклопедии. Я ничего не знаю о твоей жизни, Гарри. Я не знаю, почему ты не можешь принимать любовь, и это при том, что на это способен даже такой закоренелый мерзавец, как я. Я не знаю, почему в твоей жизни есть только две крайности — геройство или убожество, и ничего посередине. Почему, если ты не совершаешь подвиг, ты идешь протирать столы в кафе. Я ничего об этом не знаю, так что ты расскажешь мне все прямо сейчас.
- А виски развяжет мне язык?
- Думаю да. Приступай.
И я приступаю, подчиняясь его напору. Сначала слова складываются как-то с трудом, они односложны и одномерны, в них мало от моего детства в чулане, от моей горькой детской зависти к тем, кто был любим. Но постепенно у меня получается лучше, видимо, это виски делает свое дело, так что я рассказываю лорду Довиллю всю историю моей нелюбви, нет, не моей, историю мира, так и не полюбившего нелепого героя, хотя тот вроде бы был готов на все, чтобы его хотя бы терпели рядом. Пират не перебивает меня, кажется, даже ни разу не переспрашивает, только бокал, зажатый в моих пальцах, никогда не остается пустым. И, захлебываясь пьяными слезами, я говорю ему про игрушки, которые были у Дадли, но которых никогда не было у меня, про соседскую собаку, которую мне так ни разу и не разрешили погладить, про вишенки, которые на моих глазах выковыривал из торта Дадли. Про школу, где я не понимал, чем вообще могу заслужить хоть чью-то дружбу, про пиратский остров…Про то, как он сам выплеснул вино мне в лицо. И не помню, как наступает утро.