* * *
Вместо утра наступает какой-то неправильный день, потому что я просыпаюсь на диване в гостиной, укрытый пледом, совершенно один, но это даже и лучше, потому что у меня ужасающе болит голова — я не могу представить себе, как камень, колдовским образом оказавшийся у меня на плечах, можно оторвать от подушки. А как только я вспоминаю все, что этому предшествовало, я вообще понимаю, что жить дальше сегодня не готов. Он опять выпотрошил мою голову, на этот раз без всякой легилименции, добрался до самых потайных уголков, до чуланов, населенных пауками и страхами. Заставил меня самого все рассказать… И оставил мне на столике стакан воды и растворимую шипучую маггловскую таблетку от похмелья. И сам куда-то ушел, бросив меня барахтаться в одиночестве моего кошмарного пробуждения.
Когда маггловское снадобье все же помогает мне оторвать голову от помятой горячей подушки, я плетусь в душ, что-то на себя надеваю и выхожу на улицу, даже не завернув на кухню. И просто иду вперед, куда-то сворачиваю, забываю открыть зонт, так как дождь не кажется мне слишком сильным. Я рассказал ему всего себя, так что теперь я абсолютно пуст, у меня больше ничего нет — душа покинула меня вместе со словами. Стены домов, намокшие от дождя, выглядят темными, лишая город присущей ему щегольской легкости, вода собирается в желобки по краям мостовой, и я просто иду вслед бегущему ручейку сквозь сгущающиеся сумерки, пока не оказываюсь у строения с высокими шпилями, внутри которого теплится мерцающий свет свечей. Я вхожу в собор, в этот час перед началом службы заполненный прихожанами, сажусь на краешек длинной деревянной скамьи и прикрываю глаза. А потом откуда-то, будто из самой толщи каменных стен, приходит музыка, плывет в воздухе, такая густая и осязаемая, что ее можно пить. И слова, что приходят вослед, кажется мне исторгнутыми самим собором:
— «Что пользы человеку от всех трудов его, которыми трудится он под солнцем? Род проходит, и род приходит, а земля пребывает во веки. Восходит солнце, и заходит солнце, и спешит к месту своему, где оно восходит. Идет ветер к югу, и переходит к северу, кружится, кружится на ходу своем, и возвращается ветер на круги свои. Все реки текут в море, но море не переполняется; к тому месту, откуда реки текут, они возвращаются, чтобы опять течь. Все вещи в труде; не может человек пересказать всего; не насытится око зрением, не наполнится ухо слушаньем… Потому что все дни его — скорби, и его труды — беспокойство; даже и ночью сердце его не знает покоя. И это — суета!» (1)
И музыка вновь струится вниз из стрельчатых окон, за которыми ночь и мрак.
Я возвращаюсь домой очень поздно, наверное, уже за полночь: просто брожу по улицам, пока не понимаю, что, стоит мне сделать еще несколько шагов — и я просто упаду. И как только я поворачиваю ключ в замке и открываю дверь, я сразу же вижу его — беспокойного, собранного, не сводящего с меня глаз.
- Где ты был?
- В церкви.
- У тебя не отвечает мобильный.
- Я его отключил, там был органный концерт. А потом просто гулял.
- Гарри, — он делает шаг ко мне, — я подумал…
Подумал, что я ушел совсем? А он уже прижимает меня к себе, его руки проводят по влажной ткани на моей спине, глубоко втягивает воздух, словно хочет впитать меня в себя до последней капли. И в тот вечер я слышу от лорда пирата самые невероятные слова в своей жизни, и его голос, произносящий их, думаю, будет отдаваться у меня ушах даже на смертном одре:
- На тебе холод, сырость и туман, гулкое эхо, шаги по плитам собора, огоньки свечей, словно островки трепещущего света, тишина в паузах, когда смолкает музыка и раздается только чье-то торопливое боязливое покашливание, запахи чужих людей, сидевших с тобой рядом, звон монет и шорох купюр, что они опускали в чашу для пожертвований. И ты — словно призрак, не принадлежащий ни одному из миров. И все же ты мой, мой — хочешь ты этого или нет, мое безумие, моя любовь. Я никогда не отпущу тебя, не выпущу твоих мальчишеских рук, не позволю тебе смотреть не на меня.
Я просто кладу голову ему на плечо и прикрываю глаза, а он, бережно обнимая меня, тихо говорит:
- Пойдем спать, ты едва на ногах держишься.
* * *
На следующий день, нет, конечно, ближе к вечеру, когда я прихожу из университета, мне в первый момент кажется, что либо я, либо лорд-пират сошел с ума, потому что он держит в руках мягкую игрушку. Небольшую, коричневую, нет, рыжую с черными подпалинами, и она такая маленькая, что умещается в его большой ладони. Северус смотрит на меня и ничего не говорит. А потом до меня доходит, что то, что он держит в руках, шевелится. У существа маленькие острые ушки, блестящие глаза и аккуратный бархатный нос. И морда щекастая.