Я вздрагиваю, когда на следующее утро меня вновь вызывают на свидание. Если это кто-то из Уизли, я просто не пойду. Точно, охранник называет имя миссис Уизли, я отворачиваюсь к стене и заявляю, что она может проваливать, но он почему-то не уходит. Миссис Рональд Уизли. Гермиона? Гермиона!
И, едва я переступаю порог комнаты для свиданий, она бросается мне на шею, у нее мокрое от слез лицо, но она быстро-быстро шепчет мне на ухо, пока охранник не может толком слышать нас:
- Гарри, Кингсли подал в отставку. Блэкмор — новый глава Аврората. Он поддерживает обвинение против вас — связь с бандитами и государственная измена. Гарри! Милый мой Гарри! — и она целует меня в щеку.
Мы усаживаемся с ней за стол, так же, как и вчера с Джинни, но сегодня все совсем иначе — у нее боль в глазах, она берет мои руки в свои, старается не плакать, но у нее плохо получается. И она достает из сумки целый блок маггловских сигарет!
- Ты же не бросишь Рона? — спрашиваю я. Потому что если она…, то я не возьму ее сигареты.
- Ты что? Как я могу? В конце-концов, уйду из университета, буду жить с родителями. Кто же вам в Азкабан будет передачи носить?
Она пытается улыбнуться сквозь слезы. А потом вдруг говорит с нескрываемой обидой в голосе:
— Почему вы ни о чем не рассказывали? Что стоило тебе или Рону хотя бы намекнуть о том, что происходит? Мы же всегда, всегда, слышишь! — она повышает голос, и охранник недовольно оглядывается на нас, — мы всегда вместе находили решение! Что случилось теперь? Я стала в вашем с Роном представлении такой же курицей, как Молли Уизли, что со мной можно разговаривать только о котлетах и обновках? Ах да, конечно, еще об успехах в Университете!
— Герми, прости нас, — я кладу ладонь на ее запястье, тереблю смешной трогательный браслетик в виде перевитых цветов и листьев, и она не убирает руку. Значит, не обижается. — Нам же было нельзя никому ничего рассказывать. И мы…
Да, вот теперь мне стыдно перед ней. Она была больше, чем просто хорошая девчонка или жена моего друга. Герми всегда была и для меня, и для Рона тем человеком, с которым можно было разделить все — проблемы, радости, горести, рассказать то, что никто больше и выслушать-то не захочет. Я даже, точно, вот только сейчас вспомнил, я же бегал к ней советоваться, когда не знал, как вести себя с Джинни, когда был еще влюбленным маленьким ослом — не обидится ли моя любовь, если я невзначай положу ей руку на талию? А если не совсем на талию? И Герми даже не смеялась, делала серьезное-серьезное лицо и консультировала меня со знанием дела.
- Ладно, что теперь обижаться, — говорит она, махнув рукой. — Как вы вообще додумались до такой глупости? Мне Рон рассказал, — говорит она, видя мой недоуменный взгляд — мы же действительно не посвящали никого в детали.
- Ты не веришь тому, что пишут газеты?
- Разумеется, нет. Это же полный абсурд.
- А вот Джинни почему-то верит…
- Думаю, Уизли просто так удобнее, — Гермиона произносит это совершенно безразлично, из чего я заключаю, что вопрос о порядочности семейства моей бывшей жены для нее, как и для меня, отныне является закрытым.
- Знаешь, — я смущенно отвожу глаза, — просто затмение какое-то… Думали, все будет, как на пятом курсе, ну, помнишь, как тогда с моим интервью «Придире».
- Гарри, — она смотрит на меня с нежностью и сожалением, — Гарри, но тебе ведь было всего пятнадцать. Разве ты не видишь разницы? За тобой стоял Дамблдор, да что там, вся школа стояла. Ну, разумеется, кроме Амбридж. И потом, ты же был для всех еще ребенком! И что бы ты ни говорил, Министерство всегда могло сослаться на то, что у тебя просто разыгралась фантазия, что ты не вполне нормален. Прости, но в то время то, что ты рассказывал, не могло представлять ни для кого настоящей угрозы. А сейчас вы с Роном взрослые люди, практически полноправные сотрудники Аврората…
- Бывшие…
- У Вас мало времени, — напоминает ей охранник, — Вы же не родственница…