— А много?
— Народу-то? Хватало, — спокойно отвечает мне сэр Энтони.
И, как ни в чем не бывало, объясняет мне довольно несложную технику ментальной защиты без всякой магии. Мне интересно, почему никто не удосужился рассказать нам ничего подобного ни в Хогвартсе, где я валился с ног, стоило дементору появиться в поле зрения, ни в школе авроров. А потом я понимаю, почему… Потому что нас не учили тому, чем владели сторонники Волдеморта. Будто любое знание, соприкоснувшись с ним, становилось заразным.
А вот своей дисциплиной он меня поначалу убивает. В первые дни я холодею всякий раз, когда дементоры совершают утренний облет своих владений. Ноги становятся ватными, я весь покрываюсь холодным потом, в ушах звон, грозящий, как и некогда в детстве, перейти в предсмертный крик моей матери. У меня едва хватает сил сползти с кровати, но окрик из соседней камеры не позволяет мне забыть о данном обещании, я пытаюсь изобразить некое подобие зарядки, хотя поначалу не выходит даже присесть или наклониться. А отвратительный тюремный завтрак так и просится обратно, пару раз так и происходит. По ночам мне кажется, что камень, окружающий меня со всех сторон, стонет, нашептывая мне сказки о легкой и скорой смерти, а черная тишина душит, словно тяжелое одеяло, не позволяя шевельнуться. Но мне приходится брать себя в руки — Нотт стыдит меня, его слова заставляют меня впечатывать в стену кулаки от унижения, так что я, стиснув зубы, пытаюсь сконцентрироваться, представляя себе квадрат, в который я отодвигаю все малодушные мысли и страхи, расслабляюсь, как учит меня его ровный голос, раздающийся со стороны решетки камеры, опять мысленно рисую образы, способные оградить мою душу от холодного липкого страха. И никакого лежания носом к стене. Шесть шагов вперед, столько же назад, а потом по новой. И считаю. Сначала до тысячи, но с каждым днем их становится больше и больше.
— Сэр Энтони, лучше б я просто умер, — говорю я вечером четвертого или пятого дня этой пытки.
— Ты бы, сынок, у Темного Лорда и дня не протянул. Я имею в виду, на службе, — я различаю улыбку в его голосе. — Мы все такие — и Люциус, и Руквуд, и Мальсибер, и Эйвери. Даже сам сиятельный лорд Довилль, хотя в школе ты его таким и не видел.
— А разве Вы до сих пор считаете его своим?
— Знаешь, — тут сэр Энтони задумывается, — про него никогда нельзя было сказать, за кого он на самом деле. Боюсь, он и сам этого точно не знал. Для меня он — один из нас.
Но примерно через неделю я понимаю, что настойчивость и в чем-то даже жестокость сэра Энтони начинают приносить плоды. Просто одним прекрасным утром утреннее присутствие дементора около моей камеры я ощущаю как прикосновение холодного ветра — и ничего более. Уходят ужас, желание немедленно убежать, стать незаметным, вжаться в щель. И прежнее столь хорошо знакомое мне полуобморочное состояние больше никогда не возращается. Я начинаю нормально спать по ночам, вымотавшись за день. Казалось бы, чем можно так утомить себя, сидя в одиночной камере и не имея никаких разумных занятий? Но благодаря моему соседу мой день расписан так, как мне и не снилось в дни обучения в школе авроров. И я как-то незаметно все больше доверяю этому странному человеку, чьего лица до сих пор даже не могу вспомнить. Не говоря уже о том, чтобы увидеть — из камер Сэм нас не выпускает.
И мы все время разговариваем, так что однажды я все-таки спрашиваю его, отчего он, сэр Энтони, бывший аврор, стал служить Волдеморту. Кстати, мой сосед не имеет ни малейших возражений, когда я называю поверженное чудовище по имени, хотя сам величает его исключительно как подобает — Темный Лорд. Нотт несколько секунд молчит, а потом соглашается, но с одной оговоркой: я должен рассказать ему то, о чем умолчал в первый день, излагая историю нашего с Роном ареста и осуждения. И я не протестую. За те дни, что я провел здесь, мне стало абсолютно безразлично, что сэр Энтони — мой бывший враг, исчадье ада, Упивающийся Смертью, что я в прошлом аврор, посвятивший себя борьбе со злом, которое, как оказалось, не очень четко отличалось от того, что я по старой привычке называл добром. На этот раз я рассказываю ему все, без утайки — о нападениях, о корабле, о тех, кого удалось опознать по воспоминаниям свидетелей. Он некоторое время молчит.
— Знаешь, сынок, — произносит он наконец, — ты ведь дал мне надежду. Если бы у меня, грешного, была бы где-нибудь припрятана бутылочка, мы бы ее сейчас с тобой распили.
— Мне-то за что пить? На корабле Ваши, они, думаю, рано или поздно смогут освободить Вас. Для меня, сэр Энтони, они по-прежнему враги, как и я для них.