Он бросил на нее пылающий взгляд, в эту минуту Шеридан был похож на огненного дракона, приснившегося Олимпии нынешней ночью. А затем он начал все глубже входить в нее, лаская Олимпию, которая ощутила нарастающую боль и одновременно блаженство.
Она застонала и прижала Шеридана к себе, но он, стараясь действовать все так же осторожно, продолжал ласкать Олимпию, приводя ее в экстаз. Она задыхалась, стонала и извивалась в его руках, а потом начала неистово кричать.
Олимпия выкрикивала его имя. Шеридан теперь крепко держал ее, подсунув ладони под ягодицы. Она чувствовала, как его твердая плоть уперлась в ее живот. Шеридан содрогнулся всем телом.
— Боже! — хрипло крикнул он и зарылся лицом в волосы Олимпии. — Боже!
Он крепче прижал ее к себе; казалось, он готов был умереть.
Олимпия задыхалась, ей не хватало воздуха в его неистовых объятиях, она чувствовала, как по ее животу течет какая-то теплая влага. Шеридан глубоко вздохнул и ослабил свою хватку, из его груди вырвался звук, похожий на всхлип плачущего ребенка.
Олимпия лежала в полном изнеможении. Она выскользнула из его объятий, тяжело дыша, и с любопытством взглянула на него. Она попробовала пальчиком влагу на своем животе, но Шеридан перехватил ее руку и вновь обнял девушку, зарывшись лицом в ее волосы.
— Надеюсь, ты больше не думаешь, что я — не настоящий герой!
Олимпия случайно обнаружила, что Шеридан прячет от нее пингвиненка.
Она ушла собирать крапиву, хотя истинной причиной ее ухода было не намерение сварить суп, а стремление держаться подальше от Шеридана. Она долго шла, погруженная в свои мысли, которые временами вгоняли ее в краску и заставляли сердце сжиматься от смущения. Олимпия пересекла весь остров и вышла на противоположный скалистый берег. По небу быстро бежали облака, отбрасывая мрачные тени на свинцовые воды океана.
Стадо тюленей расположилось на самом берегу. Глянув вниз, Олимпия заметила Шеридана. Она отпрянула от обрыва и хотела бежать, словно перепуганный заяц, пока Шеридан ее не увидел. Но куда она могла убежать от него здесь, на маленьком острове? Наступит ночь, и они вновь лягут спать вместе под одной крышей. Она наблюдала за ним некоторое время, немного нервничая, но затем, заметив, что он застыл в неподвижности, начала беспокоиться.
Положив собранную крапиву в заросли сухостоя, Олимпия поплотнее завернулась в свой плащ и начала осторожно спускаться вниз. Несколько раз она окликала Шеридана, но ветер относил звуки в сторону. Подойдя поближе и замедлив шаг, Олимпия рассмотрела, что капитан сидит на корточках на скале спиной к ней.
Она отмахнулась от летящего прямо на нее грача и остановилась в нескольких ярдах от замерзшего Шеридана, запахивая полы плаща на ледяном порывистом ветру. Шеридан не замечал ее, погруженный в свое занятие. Он добывал мякоть моллюсков из раковин. У его ног прыгал серебристый комок пуха, поднимаясь время от времени на короткие лапы. Пингвин раскрывал клюв, издавая резкие пронзительные звуки, когда Шеридан запаздывал с кормом, слишком долго возясь с очередным моллюском. Склонив голову, пингвиненок кружился, словно пьяный, помахивая одним крылом и вытянув в сторону другое, которое было перевязано. Приглядевшись, Олимпия поняла, что это была одна из ее подвязок для чулок, пропавшая таинственным образом три дня назад.
Внезапно на голову Шеридана спикировал грач, и тот, схватив весло, замахал им над головой, ругаясь и опираясь рукой о землю, чтобы удержать равновесие. Большая пригоршня моллюсков выпала у него из рук и раскатилась по земле, на них тут же налетела стая грачей, а пушистый комочек запрыгал у ног Шеридана с жалобным писком, пощипывая его клювом за колени.
— Мерзкие твари! — Шеридан встал на ноги, все еще не замечая Олимпию, и отбросил ногой в сторону несколько особенно наглых птиц, которые начали нападать на неуклюже переваливающегося с боку на бок пингвиненка. — Оставьте бедного малыша в покое, вы слышали?
Грачи продолжали драться из-за моллюсков, а пингвиненок все так же жалобно поглядывал на Шеридана, размахивая здоровым крылом и издавая душераздирающие крики.
— Ладно, успокойся, — сказал ему Шеридан, — ты же знаешь, что я тоже чертовски голоден.
Но малыш был безутешен. Олимпия зажала рот рукой.
— Ну хорошо, — сказал Шеридан, отогнал веслом грачей и быстро поднял с земли моллюсков. Но на него тут же налетели прожорливые птицы, норовя побольнее клюнуть. — О Боже, если я из-за этого потеряю руку… — мрачно бормотал Шеридан, выковыривая мякоть из раковины и поднося ее на кончике ножа пингвиненку. — Ах ты, мячик в перьях, держись от меня подальше, не смей трогать мои сапоги, они мне еще пригодятся, а если ты будешь клевать мое колено, я отнесу тебя к ее высочеству, вот тогда попляшешь! Она сделает из тебя жаркое. Поверь мне, ее высочество не задумываясь расправится с любым малым во имя правого дела. — Пингвиненок хлопал крылом и пронзительно верещал. Шеридан вынул из раковины еще одного моллюска. — Значит, мои слова не произвели на тебя никакого впечатления, да? А зря! Она наводит ужас на всех здешних гусей, потому что хладнокровно сворачивает им шеи. Она ощиплет тебя и поджарит, прежде чем ты успеешь пикнуть.
— Я вовсе не собираюсь это делать! — возмущенно воскликнула Олимпия.
Шеридан вздрогнул и обернулся. Стая грачей поднялась в воздух, а затем вновь набросилась на рассыпанных по земле моллюсков. Пингвиненок прибился к ногам Шеридана и уселся там.
Шеридан покраснел от смущения, застигнутый врасплох.
— Что вы тут делаете?
Спрятав улыбку, Олимпия наблюдала за тем, как пингвиненок чистит клювом свой пух.
— Я увидела вас со скалы и решила, что вы поранились.
— Я цел и невредим.
— Теперь вижу.
Шеридан побагровел. Олимпия с интересом наблюдала за ним, она еще ни разу не видела Шеридана Дрейка в таком замешательстве.
— Я нашел его, — начал рассказывать он, как бы оправдываясь. — Птенец отбился от стаи, а эти проклятые грачи пытались заклевать его, и он не смел высунуть голову из расщелины скалы.
Шеридан вновь замахнулся веслом на огромных птиц. Они разлетелись в разные стороны, но буквально через мгновение вернулись и продолжили свое сражение за добычу.
Пингвиненок закинул головку, взглянул на Шеридана и издал протяжный крик, выражавший, по-видимому, возмущение.
— Вы опять ведете себя как настоящий герой, — сказала Олимпия.
— Я противен самому себе, — шутливо заметил Шеридан. — Стараюсь быть хамом, но это у меня не получается.
Олимпия оглядела его высокую стройную фигуру в рваном бушлате. Он стоял под порывами резкого ветра с веслом в руках, словно рыцарь со своим копьем; на мысе его сапога устроился серебристый комочек пуха, пингвиненок, который, по-видимому, относился к Шеридану с полным доверием.
— Иногда мне кажется, что вы не особенно сильно стараетесь, — тихо произнесла она.
Шеридан опустил глаза. Пингвиненок заерзал, удобнее устраиваясь, поморгал своими круглыми черными глазками и закрыл их, удовлетворенно вздохнув.
— Разве? — спросил Шеридан. — В таком случае мне придется сожалеть об этом до конца жизни.
И он вновь замахнулся веслом на обнаглевших грачей.
Неделю спустя Олимпия стояла, тяжело дыша, на коленях и наблюдала за тем, как Шеридан ковыряет промерзшую землю куском железного обода от бочонка. Они работали на штормовом ветру недалеко от хижины. Олимпия выбрасывала землю из ямы жестяным ведром.
Яма была необходима им для разведения сигнального костра. С приходом зимних шквальных ветров не так-то просто стало разжигать и поддерживать огонь. Шеридан на минуту остановился и вытер пот с лица. Олимпия тут же отвернулась, не желая, чтобы он заметил, как она разглядывает его. Новые ощущения и впечатления захватили ее целиком. Девушку удивили слова Шеридана о том, что мужчина и женщина — это искра и огонь, что ее тело создано для наслаждений. Все это звучало так грубо и так волнующе!
Но Шеридан даже не посмотрел в ее сторону. Он бросил взгляд на скалы, где сидела стая грачей, порывы ледяного ветра раздували их черное оперение.