Появление в хижине пингвиненка внесло кое-какие изменения в их быт. Теперь Шеридан постоянно с особой настороженностью следил за грачами и каждый день собирал моллюсков для птенца. Птицы и прежде слетались к их хижине в надежде, что им перепадут отбросы и объедки со стола, но теперь с появлением пингвиненка количество птиц заметно увеличилось. Дверь, где сидел птенец, была занавешена куском парусины, но все равно прожорливые создания чуяли добычу и ждали своего часа.
— Ублюдки, — произнес Шеридан и бросил в птиц камень.
Грачи с криком взмыли в воздух, а Шеридан вновь принялся рыть землю. Но вскоре он опять выпрямился, чертыхаясь; вот уже пятый раз подряд Шеридан задел локтем висевший у него через плечо нож в ножнах, сшитых из тюленьей кожи. Он отбросил обломок обода в сторону.
— Нет, так дело не пойдет. — Шеридан снял ремень, на котором висел нож, через голову и бросил его на землю.
— Я так и знала, что ножны получатся очень неуклюжими, — сказала Олимпия, поднимая нож и кладя его на валун. — Я сошью другие.
— Хорошо, сшей.
Шеридан снова принялся копать землю. Олимпия опустила голову, пряча улыбку. Идея сделать ножны принадлежала ему, а сшила их Олимпия, используя бечевку и толстую иглу, и в результате ножны оказались очень неудобными. Она хотела сделать их по-своему, но Шеридан не позволил ей. Нож был жизненно необходимым предметом. Маникюрные ножницы Олимпии не могли заменить его. Стальным, слегка искривленным лезвием своего малайского ножа Шеридан рубил доски, нарезал дерн и с легкостью строгал китовый ус.
Откинув со лба волосы, Олимпия наблюдала за ритмичной работой Шеридана и вспоминала прошедшую ночь: его освещенное огнем очага лицо, грудь и руки, его напряженные мышцы и шею, его экстаз в минуты близости, доставлявший наслаждение в одинаковой мере и ему самому, и ей. Олимпия вспыхнула до корней волос, припомнив то, чему он учил ее. Ей казалось, что, как только Шеридан дотрагивался до нее, она превращалась в другого человека, лишенного всякого стыда и предрассудков. Самого Шеридана невозможно было остановить, пристыдить или смутить. Он просто говорил, что у него лопнуло терпение, и начинал целовать ее до тех пор, пока она не забывала все на свете.
Шеридан не бросал слов на ветер, он научил ее довольно тонким вещам, касавшимся женской физиологии. Он объяснил ей, что такое месячный цикл и что такое потеря девственности; предостерег от различных извращений, если какой-нибудь наглец предложит их ей, рассказав, что именно является в этом отношении естественным и общепринятым; прочитал ей целую лекцию о том, что такое беременность, каковы ее первые признаки, способы ее предотвращения. Через неделю Олимпия стала во всех этих вопросах столь же сведущей, как уличная девка, о чем ей с кривой ухмылкой не преминул сообщить Шеридан. Когда же она, обидевшись на такие слова, нахмурилась, он придал своему лицу невинное выражение и добавил, что, насколько он помнит, она сама выразила однажды желание стать уличной девкой.
Олимпия ничего не могла поделать с ним. Внезапно ее внимание привлекли громкие крики и хлопанье крыльев. Взглянув в ту сторону, откуда доносились эти звуки, Олимпия вскочила на ноги и с визгом бросилась к грачам, атаковавшим блестящую ручку брошенного на землю ножа.
Птицы моментально взмыли в воздух, но ремешок от ножен зацепился за когти одной из них, и она, отчаянно махая крыльями, взлетела над головой Олимпии, так что девушка уже не могла схватить нож.
Взбешенный Шеридан громко взревел, и в грача полетел камень, но воришка уже был далеко, подхваченный воздушными потоками. Большая черная птица закружилась над островом. Шеридан бросился вперед, следя за ней и намного опередив Олимпию, которая, подхватив юбки и задыхаясь от быстрого бега, отстала от него. Грач сел на скалу, но, как только Шеридан подбежал ближе, проклятая птица вновь взмыла в воздух вместе с ножом, болтающимся в ножнах.
Запыхавшаяся Олимпия бежала все медленнее, пока вообще не перешла на шаг, потеряв из виду и Шеридана, и грача. Наконец она села на валун и взглянула на мыс скалы, выдававшийся далеко в море. Внезапно она снова увидела Шеридана, появившегося у самого обрыва. Олимпия замерла. Он наклонился, глядя в бушующую пропасть, а затем отступил от ее края и потряс кулаком, обращенным в небо.
Олимпия закрыла глаза, которые слезились от порывов холодного ветра, бьющего ей прямо в лицо. Как они будут теперь обходиться без ножа? Им они резали сухостой, торф для очага, добывали моллюсков, которые спасали их от голодной смерти, когда удача отворачивалась от них и они не могли добыть никакой другой пищи. Теперь Шеридан уже не сможет каждый день бриться, а этого правила он придерживался все время неукоснительно. Олимпия подозревала, что это был один из способов поддержать свой моральный дух, а следовательно, и дух самой Олимпии.
Она пришла в отчаяние. Такой, казалось бы, пустяк — наглая птица и минутная потеря бдительности, и вот уже их жизнь под угрозой.
Вскоре вернулся Шеридан. Он был мрачнее тучи. Проходя мимо валуна, он даже не замедлил шаг, бросив на ходу:
— Пойдем. Ты мне нужна.
Олимпия вскочила на ноги и последовала за ним.
— Нож пропал?
— Похоже на то.
Тон, которым это было сказано, отбил у Олимпии всякую охоту задавать дальнейшие вопросы. Она вдруг почувствовала себя во всем виноватой. Ей следовало быть внимательной и не упускать нож из виду.
В хижине Шеридан собрал все канаты, которые они сняли со шлюпки. Сердце Олимпии тревожно сжалось; ее опасения подтвердились, когда Шеридан молча направился назад на обрывистый мыс скаты, нависший над морем.
На вершине скалы Олимпия совсем выбилась из сил. Стоя на ледяном порывистом ветру, Шеридан взял ее за локоть и указал вниз:
— Взгляни.
Она осторожно взглянула, слегка наклонившись над краем. Далеко внизу об огромные валуны с грохотом разбивались пенистые зеленоватые волны. Олимпия вгляделась повнимательнее, щурясь от ветра, и наконец увидела нож. Он висел высоко над морем и был все еще в ножнах, ремешок которых зацепился за выступ скалы.
Олимпия отпрянула от края пропасти, ухватившись за руку Шеридана.
— Мы должны, — громко сказал он, стараясь перекричать грохот прибоя, — достать его во что бы то ни стало.
Олимпия облизала обветренные губы.
— Спуститься вниз по канату?
— Да, если, конечно, у тебя нет крыльев. — Шеридан тронул скрученный канат, висевший у него через плечо. — Надеюсь, этого хватит.
Олимпия нахмурилась, оглядевшись вокруг, — поверхность скалы была совершенно ровной.
— Но как его прикрепить? Шеридан взглянул на нее в упор.
— Один из нас будет держать канат, а другой по нему спустится вниз.
— Но я не справлюсь! — воскликнула Олимпия. — Я не удержу тебя!
Он пожал плечами и криво усмехнулся:
— Ну что ж, зато я совершенно уверен, что удержу тебя.
— О Боже. — еле слышно промолвила Олимпия, у которой душа ушла в пятки.
Шеридан не сводил с нее изучающего взгляда, слегка приподняв черную бровь. Олимпия судорожно вздохнула. В ее душе снова закипела ненависть к этому человеку; ей хотелось обругать его, назвать трусом, и в то же время она почувствовала, что он прав. У них не было другого выхода. Один из них должен был спуститься вниз. Олимпия никак не могла надеяться на то, что сумеет удержать Шеридана. Она в отчаянии закрыла глаза, ее сердце бешено колотилось в груди.
— Я не смогу. Я знаю, что не смогу это сделать…
Шеридан молчал, Олимпия ожидала, что он начнет спорить с ней, давать советы, ободрять… Но он упорно молчал. Открыв глаза, она увидела, что он все так же пристально смотрит на нее.
— Я боюсь, — сказала она дрожащим голосом. Он молча ждал.
— Должно быть, существует какой-то другой выход… — В ее голосе слышалась мольба. — Я не могу. О Боже, неужели я должна это сделать?!
Он все так же терпеливо ждал, не спуская с нее глаз.
— Да, я должна это сделать, — со вздохом сказала она. — Мы не сможем выжить без ножа.