Дед щелчком отбрасывает окурок и потягивается с видимым удовольствием – кряхтит, хрустит суставами.
– Нашли его неподалеку от баз заброшенных, всего седого. Притащили обратно к женушке, та и выходила, хоть и не без труда, опять на ноги поставила. Но с тех пор Прохор дальше наших ферм никуда не забирается, да и то трижды подумает. Хотя наши его рассказу не поверили. Думали, просто «белочка» к нему приходила. Прохор-то перед походом хлебнул от души какой-то мутной дряни. Для храбрости, вестимо. А что ноги изрезаны, так чего по пьяной лавочке не учудишь?
– А как зовут ту колдунью? – спрашиваю, хоть и заранее знаю ответ.
– Аксиньей ее кличут.
– А что ты еще про нее знаешь? Про Аксинью? – новый вопрос звучит немного резче, чем следовало. Дед подслеповато щурится и мотает головой:
– Больше ничего, слава богу. Потому, наверное, и жив до сих пор…
Я возвращаюсь в дом и ложусь на ветхую постель.
– Куда ходил? – спрашивает Данилов.
– Воздухом подышать, с дедом пообщаться.
– На тему?
Вместо ответа я бурчу что-то нечленораздельное и отворачиваюсь к стенке. Сейчас у меня нет никакого желания разговаривать.
Случай с нариками сыграл определяющую роль. Меня назначают в первый же отряд, который должен зачистить вокзал от туристов. В компаньоны, кроме Данилова, дают троих тупых, но исполнительных и жаждущих пустить кровь хоть кому-то типов. Когда я смотрю на таких отморозков, то даже в чем-то соглашаюсь со Степаненко. Такие не должны жить на этом свете. Они родную мать убьют, если им прикажут. Командовать нашим маленьким отрядом определяют Антона, хотя непонятно, как он будет воевать с одной рукой. Меня гложет мысль: это наказание за то, что Тоха привел нас – меня! – в свою общину. Антону явно уже рассказали про нариков, и он смотрит на меня с неодобрением и некоторой опаской, а общения избегает. И он туда же!
Я несколько раз слышу, как за спинами наш отряд шепотом называют смертниками. Формируют еще два отряда, но наш должен идти первым, в авангарде. Вдобавок к огнестрелу мы получаем и более тяжелое вооружение – второму и третьему отрядам выдают ранцевые огнеметы. После нас они должны зачистить территорию, выжечь остатки тварей, спалить расплодившуюся заразу.
Грузимся в кузов старенького «Урала», у которого отсутствуют двери, их заменяют металлические сетки, закрепленные на крыше. Антон отодвигает сетку и прыгает на сиденье. Завести движок у него получается не сразу, он психует, стучит кулаком в переборку, матерится. Наконец, «Урал», взревев, выплевывает в воздух сгустки сизого дыма и начинает трястись. Нас провожает сам глава Республики. Он стоит на ступенях Администрации и молча следит за машиной, пока мы не исчезаем за зданием бывшей детской театральной школы.
В гнетущем молчании едем мимо парка «Юность» по улице Ленина, разогнавшийся грузовик подбрасывает на кочках. Проезжаем через площадь Гагарина, на которой разбит неплохо укрепленный блокпост. Постовые приветственно нам машут, освобождают узенький проезд, который закрыт самодельными воротами из корпусов автомобилей. Справа исчезает в зелени бывший кинотеатр «Восток» с его прямоугольными колоннами и облетевшей плиткой, и мы ныряем под покров ветвистых деревьев.
– Почему не поехали по Морской? – тихо спрашиваю я сидящего рядом лысого парня.
– Там опаснее, – бурчит он в ответ. – Мимо технического депо и железки нужно ехать. А тут наши кругом.
С кирпичных домов, стоящих вдоль улицы, за нами наблюдают небольшие черные птицы, кричат нам вслед, словно хотят предупредить о чем-то. В их крике я слышу боль. Боль моего города.
«Урал» выезжает на площадь Победы, раскинувшуюся перед ДК «Октябрь». Фасад дворца культуры частично скрыт разросшимися пушистыми синими елями, посередине чернеет арка входа. Стекла второго этажа давно осыпались и в проемах видны заброшенные коридоры, захламленные помещения и неясные тени, бродящие внутри здания. Стела в честь победы в Великой Отечественной войне на площади сохранилась, не поддалась ветрам и разрушительным дождям, лишь немного накренилась от времени. На ней еще можно различить безымянные лица героев фронта, покрытые мхом, побелевшие, но такие же решительные, готовые дать отпор врагу. На разбитой площади нас изрядно трясет, колеса «Урала» попадают в ямы, дробят остатки плитки, крошат ее. Мы болтаемся в кузове, как сардины в банке, держимся друг за друга и за опоры, но все равно набиваем себе шишки и синяки.