Ее смех прозвучал, как легкий перезвон маленьких колокольчиков. Какой русский не любит… птица-тройка, куда ты мчишься… утомительно звенишь… как много дум наводит он… и над могилою гори — сияй… Эх, раз еще раз… еще много-много-много… Обрывки понеслись в темном мозгу Филиппова, точно кто-то разорвал газету и бросил ее с балкона… Прости меня, мама, пропащего сына, твой сын не такой как был вчера. Ему казалось, что он сам следит из окна на последнем этаже за белеющими клочками газеты, медленно исчезающими внизу. И вдруг его ладонь отрывается от руки и, плавно кружась, улетает туда же, в глубину ночи, а за ладонью срывается вниз и голова…
— Володя! — Окликнул тесть. — Ты не задремал ли часом? Приехали.
Филиппов с трудом нашарил в желейной темноте голову — она почему-то, упав, не достигла земли, не откатилась, а зависла чуть ниже окна, — натянул ее обратно на плечи и поежился: холодно. Но ладонь улетела туда, вниз, откуда уже ее было невозможно, наверное, достать, хотя, когда он, свесившись с подоконника, попытался, прищурившись, нащупать ее глазами, он и в самом деле что-то такое нашел там, далеко-далеко, совсем не удивившись, что может видеть на таком расстоянии и почти в полной темноте.
— Как же ее достать? — Филиппов покачал головой и поднял тяжелые веки.
— О чем ты, Володя? — Тесть был мягок, смотрел внимательно и ласково, как платный врач. Марта тоже оглянулась, не торопясь выходить из машины. В ее глазах качнулся и застыл, мгновенно оплыв, точно свеча, дневной луч.
— Рука правая отпала, — хотел было уже объяснить Филиппов, но вовремя очнулся. Он сразу ощутил, что ладонь — только левая, а не правая — онемела, увидел, что машина уже стоит возле дома, догадался, что тесть и Марта уже окликали его, а, возможно, и не раз… И какое-то чувство вселенской скуки вдруг охватило его: жена с тестем показались ему далекими, как чужой город, всплывающий порой из памяти какими-то вздувшимися мостовыми, кривыми переулками, лениво стекающими с пригорка вниз, к махонькой речушке, хитровато посверкивающей среди облезлых берегов, зданием драмтеатра с красующейся под стеклом афишей: «Ревизор»… У Елизаветы в таком вот городке жил старик — отец, и Филиппов поехал к нему с ней, бродил по узким улицам, а потом пил водку и закусывал огурцами, сидя напротив чудаковатого деда, который даже и не удосужился поинтересоваться, что это за черноволосый фраер привалил вместе с рыжей красавицей — дочерью.
Филиппов вышел из машины, открыл переднюю дверцу.
— Зайдете? — Спросил он у тестя.
— Поеду.
Филиппов отворил дверцу Марте, и, сам выйдя за ней, отвернулся от прищурившегося тестя и зашагал к подъезду. И лицо Анатолия Николаевича тут же стерлось из его сознания, словно провалилось в какую-то вату. Печальная мысль мелькнула — и чего это я его так боялся? — и тоже растворилась в глубокой вате. И голос Марты что-то лепетал за спиной — и тут же тонул, тонул, тонул.
Но, когда, открыв дверь, войдя в квартиру и переодевшись, Филиппов упал в кресло, он вдруг почувствовал, что и сам, теряя связь с реальностью, куда-то исчезает… как сахар в стакане чая…
42
Дубровин остановил машину возле светофора и, облокотившись на руль, смотрел на меня.
— Мне кажется, у меня тебе будет спокойней, — после достаточно долгого молчания произнес он, и машина тронулась с места, — черт их знает, этих покупателей, что они за люди. Все-таки одной молодой женщине быть в гостинице и заниматься продажей недвижимости рискованно, по-моему. Все может быть Могут и напугать.
— Так бы и объяснил сразу, — я была недовольна, но постаралась оценить его заботу, — а то придумал, что гостиница на ремонте. И, кстати, ты сказал — старик пропал? Тоже придумал?
— Нет, это правда. Надумал он квартиру продавать, стали к нему какие-то двое в кожаных пальто похаживать, так мне Иван рассказал, а потом вдруг исчез Василий Поликарпович. Конечно, Иван тут же сбегал в ЖЭУ, проверил, не продал ли старик уже квартиру, тогда было бы дело ясное, что дело темное… Нет, не продал. Пока документы на нем.
— Может, он в квартире — и…
— Да вроде нет. Соседского мальчишку Иван попросил залезть на балкон и заглянуть… Пусто. Если только в туалете. Но пока Иван ждет, не сообщает, все надеется — старик объявится.
— Жалко старика…
— Очень. Я хоть его и не часто видел, но что-то мне всегда в нем нравилось. Породистый, очень сдержанный. Мог и выпить крепко, но никогда не ронял своего достоинства. Да что мы его хороним. Может, он еще жив! — И Дубровин неестественно расхохотался. У него были отличные, ровные, белые зубы.