И вот сейчас, лежа на застеленной коричневым прибалтийским пледом, плоской и низкой кушетке, Филиппов, не без нарциссического удовольствия, думал сам о себе — о своих детских, босых, грязных ногах и о теперешнем наметившемся начальственном животике, о зимнем одиночестве, когда он, мальчишка, выходил во двор и начинал разговаривать с боровом, а тот отвечал равнодушным хрюканьем, и о клане Прамчуков, которого по-прежнему побаиваются многие в городе.… И то в носу свербило от близких слез, то довольное хихиканье щекотало гортань.
Но все это было, в общем-то, привычной, слегка картинной, гимнастикой невротического и самовлюбленного ума, так он решил, в конце концов. И сел на кушетке и стал смотреть на далекие вершины сосен, на вечереющее небо.
Из приоткрытого окна текли нелюбимые Филипповым запахи бурной весны. Торжество жизни всегда быстро пресыщало, а затем и отвращало его. Он так и не сумел освободиться от неосознанного ощущения, что все, окружающее его здесь и сейчас, есть только его детский сон о будущей жизни, увиденный деревенским вечером, под тихое кудахтанье вышагивающей по избе черной курицы… Сон и сладкий, и кошмарный одновременно. Но в нем не было истины — так, слабые ее отблески, дальние отголоски.
…И Филиппову представилась жизнь, раскрывающая, будто лепестки, свою сердцевину, свой п у п. А сновидения, словно туманный аромат, кольцом Сатурна стоят вокруг стебля, и он, Филиппов, чувствуя кожей лба влажную прохладу кольца, все-таки разрывает его — и склонившись приникает к цветку, к его сердцевине, он пьет ее нектар, ее могущественный эликсир — на алый лепесток рта Анны садится пчела, Филиппов отгоняет ее и, ликуя, понимает, что то, чего он так жаждал, свершилось! Да, это я, снова я, тот же Фауст, пьяница, обманщик и прелюбодей. Но не власти, славы и богатства ищу я, а если ищу именно богатства, славы и власти, то не только их. Я знаю, что есть одна точка — можно назвать ее п у п земли, достигнув которую ты получишь иное виденье, благодаря которому тебе откроется тайна всего земного. Не путем чернокнижья ныне ступаю к точке сей, но дорогой любви. Старинные книги открыли мне, что ныне на Земле есть несколько человек, способных провести через психическую реальность, одна из них — Анна. Нигде не указанно, в каком из миров находится п у п Земли. Может быть, чтобы попасть к нему, нужно пройти через смерть.
Филиппов вдруг вспомнил о себе — Филиппове, замерзшем на плоской кушетке, возле окна, открытого в холодную майскую ночь. То, что пригрезилось, растворилось в запахе расцветающей черемухи, ставшем вдруг таким сильным, таким мощным, будто зазвучал черемуховый оркестр, заглушая все остальные звуки и в первую очередь бредовый голос филипповского полузабытья. Фантаст я все-таки, кисло подумал он.
Впрочем, привидевшееся не казалось Филиппову совершенной чушью: Карачаров заразил своим интересом к «потустороннему» и «экстрасенсорному» почти весь институт: и те, кто считали все это полнейшей бессмыслицей, боялись открыто свое мнение высказывать. Однако, извлекая из темных водных зерцал, каких-то называвших себя то «контактерами», то «экстрасенсами» шарлатанов, — так их оценивало большинство сотрудников, — которые выкрикивали у него в кабинете очередные завиральные идеи, сам Карачаров по-дьявольски ловко, выходил из глубин парапсихологии на поверхность реальности. И каждую такую встречу обязательно завершал хорошим обедом или сытным ужином, распространяющим свои аппетитные запахи по всем институтским этажам.
Как ни странно, и Филиппов сразу это, так сказать, просек, с Анной Карачаров беседовал с тем же — огненноглазым! — интересом, даже порой теперь предпочитая ее общество запланированному контакту с очередным парапосетителем. В институте шушукались. Но версию о ненаучной, так сказать, симпатии директора к мэнэсовке, опровергала его секретарша, Ольга Леонидовна, встречавшая Анну с акульей — то есть весьма благосклонной — улыбкой. Филиппов, после недолгих ревнивых размышлений, все понял: Анна красива, ясно, но не внешняя ее прелесть хромого беса влечет — талантом ее жаждет овладеть, до капельки ее выпить — причем не идеи ее — они и наивны порой, и завиральны — ему нужны, а именно э н е р г и я ее таланта, которому, может, и воплотиться-то во что-то серьезное и не дано по причине Анниного совершенно безответственно-беспечного к своему таланту отношения. И сам Филиппов, поговорив с Анной, даже пусть о всякой всячине, почти ерунде, чувствовал сильнейший прилив вдохновения и после очередного свидания с ней писал статьи, точно робот, совершенно не уставая.