— Возьмите авторучку и на листе нарисуйте дерево, — приказала Филиппову Елена. Я усмехнулась. Ей хочется произвести на него впечатление своей способностью проникать в человеческую психологию. Ради Бога. Я не стану мешать.
Филиппов старательно, точно школьник-отличник, — а он, кстати, учился именно на одни пятерки! — стал рисовать сначала кудрявую крону, потом тонкий ствол…
— Березка. — сказал он, прочертив на стволе черточки, — это вот — она, Анна. Я нарисовал Анну.
— Я потрясена! — Воскликнула Елена, многозначительно вглядываясь в протянутый Филипповым листочек. Надев очки, поскольку как многие «настоящие психологи», — а она уже не первый год работала в диагностическом кабинете, — была близорука. — Потрясающе!
— Я весь внимание, — Филиппов хотел казаться ироничным, но чувствовалось, что он просто сгорает от любопытства.
— Ваша душа-тайна, — Елена сняла очки и прикрыла глаза.
— Мы же с вами уже на ты, — пробормотал Филиппов. И мне показалось, что он сейчас испытывает перед «умным психологом» робость.
— Так надо, на «вы», — подала я реплику. Но не засмеялась. Зачем портить Филиппову удовольствие жадно слушать о самом себе речи ученой девицы?
— Казалось бы, простой рисунок — дерево… — Елена помолчала. — Но сколько в нем содержится информации о вашем характере! Вот, к примеру, сам факт, что выбрана березка…
— Это она, — Филиппов ткнул пальцем в мое плечо, — березка.
Но Елена не обратила внимания на его реплику, сочтя, видимо, ее за шутку. И не очень удачную к тому же.
— Березка — это чистота… Значит, на самом-то деле, вы стремитесь к чистоте, к ясности, к открытости…
Какой, однако, бред, подумала я.
— Ветвей много. Вы — плодовиты как ученый. Но вот здесь, в самом низу, изгиб ствола — это детская травма. У вас была какая-то психологическая травма в раннем возрасте Она могла искривить весь ствол — что означает жизненный путь — но искривила только начало пути, а дальше ваши внутренние психологические резервы оказались сильнее. Много травы возле ствола — выраженная сексуальность. — Елена сделала многозначительную паузу. — Но вот какие-то торчащие ветки без листьев — это последствия перенесенных тяжелых стрессов и агрессивность. Вы — очень агрессивны!
— А что меня ждет? — Филиппов смотрел на Елену с почтительным и тревожным доверием. И вновь я не стала им ничем мешать.
— Вы склонны к внезапным бурным страстям. К неожиданным сильным влюбленностям. — Во взгляде Елены появилась поволока. А Филиппов покраснел.
Дальше мне не хочется ничего писать. Одним словом, я ушла одна, а Филиппов остался у Елены. Было ли что у них, зачем гадать. Он позвонил на следующий день, сказал, что «пьяный в стельку», не заметил моего исчезновения… Но одно впечатление этого лихорадочного вечера — танец Филиппова и Елены — не могу не описать. Потому что была просто потрясена.
ТАНЕЦ Ф.
Это был фокстрот.
Да, фокстротик из тех, что иногда звучали у нас в доме. Мама говорила, что их любила ее мать, моя бабушка. Мелодия сладкая и страстная, но несколько театральная.
Филиппов встал и, галантно склонившись, пригласил Елену. Она плотоядно улыбнулась.
И вдруг — после нескольких тактов — их тела точно отделились от них или от моего представления, какие они — Филиппов и Елена — тела нашли друг друга и превратились в сообщающиеся сосуды, по которым стала перетекать музыка, увлекая их за собой и меняя их форму — пока не растворила их вовсе — и вместо пластически меняющихся сосудов я увидела колышущихся змей, которые, точно опереточные танцоры, изгибались и подпрыгивали, сверкая чешуей, их многочисленные хвосты взлетали то вверх, то вниз… Это было потрясающе.
Но мне так хотелось все-таки отделить Филиппова от Елены, и я — с усилием — сосредоточилась только на его округлом танцующем теле. Оно плавно колыхалось, как волна, взлетало, словно легкий шелковый шарф… Оно было воплощением пластики, гибкости, волшебного чувства ритма.
И вдруг я словно ощутила взгляд Филиппова: нет, он танцевал самозабвенно, глаза его зеркально блестели и вряд ли видели не только меня, сидящую на диване, но и свою партнершу. Но чувство, что Филиппов на меня смотрит все усиливалось. Это был взгляд скорбной любви — и мурашки побежали по моей коже. И тогда я подняла голову и почему-то посмотрела в верхний правый угол комнаты. Сначала я решила, что там, под потолком, висит портрет, но через секунду поняла — это же лицо Филиппова! Его глаза смотрят на меня, не отрываясь. Потом лицо исчезло. Я вновь перевела взгляд на танцующих: расширенные зрачки Филиппова блестели, точно у больного эпилепсией, щеки были бледны, а под вьющей влажной черной прядью набухали капли пота.