Музыка резко кончилась».
46
С момента исчезновения Василия Поликарповича прошло уже недели три. Впрочем, я могла и ошибаться. Если бы мне сообщили, что в этом городе, городе моего детства, время течет как-то по-иному, меня бы это вряд ли удивило: я теперь постоянно ощущала какие-то непонятные «выпадения» из одного состояния в другое, сначала воспринимавшееся как чужое, а потом начинавшее доминировать — так, что состояние, из которого я недавно выпала, как птенец из гнезда, уже вроде мне и не принадлежало. Путаница происходила не только с моими самоощущениями, но задевала и материальные предметы. Я могла умываться в ванной комнате Дубровина, крайней узенькой, облупленной, как вдруг мимо приоткрытой двери пробегала тень собаки, и я, подставив лицо теплой струе воды, мгновенно попадала в какую-то иную ванную, чистую и светлую, красивую и просторную, и м о я собака лаяла за дверью. Вытерев лицо и шею, стареньким вафельным полотенцем, я еще какое-то время бродила по д р у г о й квартире, но вспоминала через минуту, что у меня нет никакой собаки, что сейчас я нахожусь в чужом и холодном городе, что в данное мгновение брожу среди пыльных коробок и рюкзаков Дубровина, что квартира никак не продается, покупатели ходят почти каждый день, некоторые соглашаются, но потом почему-то отказываются… и так уже — сколько? — и тут я переставала плести эту грустную вязь… сколько дней, сколько дней…
Иван, приятель Василия Поликарповича, резко бросил пить. Старик исчез после их тихого вечернего выпивона, посвященного прощанию Ивана с одинокой жизнью вдовствующего графа в изгнании. Иван рассказал, не без скупой мужской слезы, наверное, что встретил тоже одинокую — и романтичную! — женщину и теперь собирается жениться. Наверное, признание молодого друга вызвало у старика некоторое досадное раздражение. Правда, он пропел ему, безбожно перевирая мелодию, «Прощальный ужин», однако, когда Иван уходил, старик так треснул дверью по стене, что посыпалась штукатурка.
— Обидно стало Василию Поликарповичу, но что поделать: его-то годики ушли — укатились под гору, — Иван закурил и покачал головой.
Мы сидели с ним в скромной забегаловке-однодневке, сильно и грубо подражающей «Макдоналдсу», который пока в здешних местах не появился. Когда я сказала Ивану, что уже много дней не вижу старого соседа, он, совершенно непритворно, удивился.
— Неужели на него так подействовало, что я решил завязать? — Он торопливо достал из пачки «Бонда» сигарету и закурил.
А как же насчет курения? Никотин — яд и тэ дэ и тэ пэ?
— Брошу, обязательно. — Иван самолюбиво покраснел.
Я сама нашла его и сама решила с ним поговорить. И не о Василии Поликарповиче. Мне как-то о не верилось, что со стариком что-то серьезное. Найдется.
Мне хотелось, чтобы Иван опроверг или подтвердил мои опасения: Анну з а с т а в и л и уйти из жизни. Хотя понимала: вряд ли я смогу узнать от уволенного эксперта, проводившего большую часть времени в алкогольном тумане, нечто определенное. Но у меня самой все последние дни была такая смутность и смута в душе: одно дело быть уверенной в том, что свой скорбный выбор сестра сделала сама, и совсем другое — предполагать, что некто заставил ее это сделать. И потому-то я решила все-таки встретиться и поговорить с Иваном. Больше мне говорить на эту тяжелую темы было не с кем.
Но выдавать Дубровина мне не хотелось. Зачем? Никакого следствия никто не ведет и показаний свидетелей не собирает. Имени Филиппова он не назвал, хотя без сомнений подразумевал именно его. Да, и нет у меня уверенности, что Дубровин подтвердил бы должностным лицам то, что говорил мне. Он и слова-то определенного не употребил. И, конечно, ничего бы конкретного не сказал следователю, от всего отрекся, легко найдя себе оправдание — мол, страсть есть страсть, она, как вещь в самой себе, непостижима, а, значит, и неподсудна.
— По-моему ваше предположение, Иван, имеет под собой основания, — сказала я, отставляя казенный стакан с недопитым кофе, — за тем, что произошло с моей сестрой, проступает замысел другого лица.
— То есть дело пахнет статьей? — Иван не то, чтобы оживился, но весь как-то подобрался. Он всегда, видимо, мысленно надевал служебный костюм, когда речь начинала идти о чем-то смахивающим на криминал.
— Да не пахнет, грустно сказала я. — в том-то и дело. Нет никаких доказательств, неизвестно к т о… но…