Новый год я встретила дома, с мамой и тетей Сашей. Наш завлаб Дмитрий Дмитриевич приглашал меня в свою копанию, но я не пошла: без Филиппова мне везде скучно.
Настроение у меня сейчас, когда я пишу эти строки, неважное: смотрю бесконечные концерты по телевизору, читаю «Другую жизнь» Трифонова в очень старом журнале «Новый мир». Алина отдала мне много журналов и кое-какие книги, потому что они весной уезжают в Америку всей семьей. Читаю и думаю о том, что будет если защиту не утвердят. Дело в том, что именно сегодня ночью мне приснился такой сон: будто я сижу на какой-то скамейке, глядя на забор, похожий на кладбищенскую ограду. И все это: и я сидящая на скамейке, и ограда, — точно помещены в огромной пустоте, и в этой же пустоте вдруг появляются люди в сером, в серых костюмах и говорят мне, что мою работу не пропустят. А я спрашиваю: Отклонят до следующей попытки? Они: нет, навсегда.
Когда я была совсем крошкой, однажды с покойной бабушкой, матерью отца, мы гуляли в сквере. Я помню, мы сели с ней на скамейку, и мои ножки еще не свешивались вниз, а лежали на деревянных планках сиденья прямо, точно у большой куклы. Наверное, я очень боялась свою бабушку. потому что, когда к нам подсел мужчина в сером плаще, «серый дядя», наклонился ко мне и спросил, «девочка, твоя бабушка — Баба Яга?», я так сильно испугалась, что помню свой страх до сих пор. Я была уверена: он сказал правду! И я даже догадалась, кто он — конечно, сам черт! И первый детский сон, который мне запомнился: за мной гонится черт, а я убегаю от него по пустынным улицам.»
«14 марта.
То ли я подчиняюсь чужой воле, то ли просто угадываю чужие желания и почему-то не могу, даже в ущерб себе, их не исполнить. Даже дома я замечаю: иногда моей бедной маме почему-то, неосознанно, конечно, хочется, чтобы я вдруг повела себя с ней не ласково, а грубо, чтобы сказала ей, что-нибудь обидное. Потом она плачет, клянет судьбу, зовет свою скорейшую кончину, поплакав, прощает меня, а потом лежит — раскрасневшаяся, довольная и читает книгу. А перед тем, как я проявлю раздражение, наговорю ей некрасивых слов, она чаще всего выглядит очень плохо: бледно-землистое лицо, морщинистые щеки, но после конфликта молодеет лет на пятнадцать, честное слово! И еще: я в с е г д а не хочу ее обижать, но иду на поводу ее бессознательной воли — и обижаю. Правда, анализируя, как и почему получилось, что я вновь с мамой поссорилась, я порой нахожу какой-нибудь крохотный повод: иногда это ее реплика, иногда какой-то обрывок разговора ее и тети Саши, вроде ко мне и не относящийся…
И вот, с Дубровиным получилось то же: я подчинилась его сильному желанию… Причем, понимая, что он нарочно напоил меня «Шампанским», чтобы уложить в постель, будучи уверенным в том, что иначе он от меня получит только отказ. Потом мне стало так стыдно из-за того, что произошло, и я как садист, нарочно сказала, что все получилось из-за двух бокалов вина. То есть я исполнила его желание, а сама совсем этого не хотела, пошла на поводу именно его воли, а свою волю — отключила! Зачем!? Неужели я просто пожалела его?!
Нет, нужно серьезно попытаться понять, что за всем эти стоит: за конфликтами с больной мамой и за моим безволием, проявившимся с Дубровиным.
Когда у нас с мамой все спокойно, я почти забываю о ней. Только ее звоночек — колокольчик заставляет меня вздрогнуть: мама! Но после ссоры в течение нескольких дней я ни о чем другом и думать не могу: моя вина перед мамой жжет меня и жжет. Я не только окружаю ее большей заботой, чем обычно, но буквально служу ей — всем своим «я» — и душой, и телом. И она расцветает. А у меня обычно дня через два-три обостряется тонзиллит. Но и сразу же после конфликта я выгляжу так, что страшно смотреть в зеркало: под глазами мешки, морщинки в уголках рта, провалившиеся щеки, бледно-зеленая кожа… Однажды тетя Саша с присущей ей простотой сказала, что моя мама живет, как лиана, только благодаря мне. Да, наша с мамой психическая связь несомненна: если я просыпаюсь ночью, значит, только что проснулась она и подумала обо мне; если у меня, например, заныло плечо, значит, это ее плечо сильно заболело от долгого лежания, если она радостно лежит и напевает, обычно и у меня хорошее настроение… Можно предположить, что ей давно не хватает своей энергии и мой взрыв раздражения — ее энергетическая пища, которая потом в качестве долгого десерта сопровождается моим усиленным вниманием и нежной дочерней заботой. Мама сама и провоцирует ссору. Но как-то не хочется верить в это психологическое клише. Может быть, все проще: у нее, неподвижной и несчастной, накапливается сильнейшее раздражение против жизни, столь несправедливой к ней, она ведь часто об этом говорит, и я, ее дочь, полная жизни, счастливая, как ей кажется. имеющая поклонников и просто способная бродить сама по себе, вдруг начинаю восприниматься ею именно как сама квинтэссенция этой — враждебной к ней — цветущей, бурлящей жизни. Это ее, а не мое раздражение прорывается вдруг наружу! Ведь, когда м о е плечо начинает ныть, обычно плечо мамы перестает болеть!