Я молчала, и некто, стоящий за дверью, молчал тоже. В зарубежных фильмах впечатление от подобных сцен обычно усиливается внезапным ревом сирены за окном или рокотом мотоцикла. В наших фильмах прошлых лет, тяготевших больше к псевдорефлексии, нежели к киноэффектам, такое тягостное молчание затягивалось минуты на три, а из крана навязчиво капала вода.
Я лежала в старой безобразной ванне, упирающейся всеми своими боками в отвратительные, изжившие свой век еще до постройки дома, уродливые трубы, под клетчатой, местами порванной клеенкой, в хрущобе…Впрочем, на Хрущева, которого сместили, когда мне, кажется, было около года. а может, даже еще до моего рождения, мое раздражение не распространялось: он был нормальный, умный, хитрый и живой человек, и стремился выселить людей побыстрее из жутких бараков, вот и все.
Но вода из крана, тем не менее, действительно капала.
И капала и капала.
Я прикрыла глаза, буквально на секунду, забыв, что за дверью кто-то есть — и тут же мне представился Дубровин, стоящий на коленях и пытающийся подглядывать в щель, между полом и стершимся краем двери.
— Я все вижу, — сказала я громко, — твой длинный нос торчит!
— Сквозь дверь видишь! — Голос, ответивший мне, и в самом деле принадлежал Дубровину.
Я расхохоталась!
— А тем не менее, я не открою. Теперь ты у меня в плену.
Эге, он, кажется, от Генри Торо перешел к Фаулзу, мелькнула у меня мысль… Учитывая Дубровинский идиотофанатизм, ситуация может начать развиваться…
— Открой, Сережа!
— Не открою.
…по модели «Коллекционера». Этот роман лежал, разделенный множеством закладок, на одном из ящиков, служившем, видимо, журнальным столиком.
— Ну брось шутить.
— Я не шучу. Я хочу, чтобы ты подписала одну бумагу. — И он просунул в щель между торчащим клочком линолеума и занозистым низом двери неряшливо оторванный клочок, на котором было написано следующее: «Я открою дверь, если ты напишешь внизу под моим предложением: «Да, согласна». А ниже следовало само предложение: «Выходи за меня замуж».
Я чуть было не рассмеялась, нет, не насмешливо, наоборот, я как-то сразу Дубровина поняла: ему ничего не оставалось кроме вот такого хитроумного, как ему думалось, и з о б р е т е н и я, именно потому, что как раз моего смеха — и не сочувственного, отнюдь! — он и опасался.
— Да, подпишу, подпишу, — согласилась я. Господи, мы же не у нотариуса! И не в церкви! Чего не подписать? Откручусь потом как-нибудь. Спущу на тормоза.
Он сунул мне под дверь еще и стержень (целой авторучки у него, разумеется, в квартире не нашлось) и я нацарапала: «Хорошо. Ку-ку», по-моему глуповато ухмыляясь.
Дубровин тотчас же открыл дверь в ванную и радостно предложил мне выпить за помолвку. Два бокала уже золотились в его загорелых ладонях. Из одного он торопливо отпил.
— За нас!
— Ты зачем полотенце брал? — Внезапно спросила я, сделав маленький глоток.
Дубровин перестал пить и глядел на меня, явно не понимая, о чем я.
— Я не брал никакого полотенца, — сказал он. — Они все там… У меня нет больше. — Он указал кивком головы на дверь в ванную.
— Я — не о твоих полотенцах.
— Ну, может, в чемоданах что-то и есть, мать у меня была прижимистая, но я и сам не знаю, что у нее где припрятано, — он даже слегка покраснел и явно был удивлен.
Я почувствовала: к желтому пушистому полотенцу, которое держали дорогие мне, тонкие пальцы, Дубровин не имеет никакого отношения.
Однако, сцена импровизированной помолвки была смята.
48
Оставался Филиппов.
Встретиться с ним и… выполнить просьбу сестры. Сердце мое сначала точно куда-то провалилось, а потом застучало сильно-сильно. Все мне только привиделось. На самом деле я ведь не знаю, о чем хотела попросить меня Анна. Отбросить мистику. Встретиться. Поговорить. О чем? О полотенце? Я усмехнулась. Если Филиппов не при чем, он решит, что у меня не все дома. Я усмехнулась. У меня дома вообще никого нет. Детский каламбур.
В который раз я шла по утреннему проспекту… И фонтан, и темная арка, и…
— Я, собственно, вас и жду. — Силуэт мужчины, отделившись от влажной стены, качнулся мне навстречу. Окажись он Филипповым, я бы, наверное, упала в обморок.
— Василий Поликарпович?!
— Он самый.
От него слегка припахивало перегаром, но как всегда, старик держался с достоинством и припадал на больную ногу, ступая рядом со мной, четко и равномерно, точно вычерчивал своей походкой кардиограмму совершенно бесстрастного сердца.