Нет. Она не придет. Точно. Он выпил еще. И тут, овитая дымком вдовствующего академика, в зал вплыла Аида. Все в ней: и декольте, открывающее какую-то зеленоватую грудь, и фиолетовая юбка в пол, и туфли с посеребренными носками, — выхваченное уже туманным взглядом Филиппова из копошения разноцветных пятен, покачивания обтянутых ягодиц, шевеления лап и непрерывного, все убыстряющегося хоровода постукивающих копыт, показалось ему отвратительным до омерзения… Он упал на колени, куда-то между ножками стола, и тоскливо, жалобно завыл, потянув на себя кисть скатерти.
Началась паника. Пытались его схватить, поднять, выдворить в коридор. Но он, весьма ловко, удирал на четвереньках от преследователей которых становилось все больше, уже копыта стучали так, что заглушали звук собственного сердца. Он стал задыхаться.
Срочно вызвали Прамчука, игравшего в бильярд этажом ниже.
Как потом рассказывала Анне Аида, Прамчук молниеносно договорился с уже захмелевшими короткостриженными, четверо из них скрутили Филиппова, легко и быстро, как букашку, стащили его, воющего и всхлипывающего, вниз, втолкнули в машину.
— За-а-а-то я велик-кий учи — оный! — Выкрикнул он, выпадая из машины обратно на асфальт. — А вы-ыы-ыыы… — Но бодрая четверка снова запихнула его, как мешок и, вытирая ручищи огромными белыми платками — у одного даже в уголке квадратной тряпицы красовалось что-то вроде витиеватого вензеля — захлопнула дверь автомобиля, как мышеловку
— История вся. Сие — белая горячка.
Аида закурила — и в сиреневом дымке еще раз мелькнуло сизо — красное, искаженное воем, жалкое лицо Филиппова.
Колокольчик матери тоскливо звенел и звенел. Тетя Саша дремала в кресле, откинув голову. Тяжелый запах долгого страдания висел в материнской комнате.
Анна подошла к кровати: нет, мама тоже спала, но ее пальцы, запутавшиеся в шнурке звонка, ритмично подрагивали, заставляя маленький колокольчик издавать легкий, но скорбный звук.
В кухне было пыльно; в раковине громоздилась посуда. В старой сковородке желтели остатки жареной картошки. Краны текли — никто не вызывал сантехника. По некогда зеленой, а теперь проржавевшей трубе медленно ползли толстые водяные капли.
«…И вдруг странное ощущение охватило меня, будто сейчас, да, сейчас, но в каком-то не сиюминутном, а протяженном сейчас, скорее похожем на остановленное здесь, но тянущееся сюда из будущего и отнюдь не прекрасное мгновение, другая женщина, очень похожая на меня, может быть, даже моя сестра, Дарья, подходит к плите, ставит чайник, чтобы заварить себе кофе… И я почувствовала легкий ветерок: она прошла, невидимая, едва не коснувшись моего бедра, а потом по кухне распространился легкий аромат кофе… Через минуту в дверь позвонит Филиппов, она откроет ему…»
Филиппов очнулся в больничной палате. В дверях мелькнула полуулыбка Сурена Артемьевича. Клочки сна еще крутились в его мозгу: снился ему Ильич, воющий на Луну, у Ильича отчего-то на ногах были домашние тапки, точно такие же, какие не так давно стоптал и выбросил Филиппов; снился какой-то черноволосый, прилизанный мужчина во фраке, похожий на чиновника ритуальных услуг, он дал Филиппову книгу, которую Филиппов мельком просмотрел, удивился, что издана она в девяносто седьмом году, третьего декабря. А сегодня, слава тебе Господи, еще … какой? Числа ускользали, повисали на краешке сознания, как гусеницы, выпуская из своих вихляющихся кончиков липкие нити, тут же опутывающие мысли, как бедных мух… Но одна фраза из книги упорно вспоминалась: «…врезается в правый борт, теряя большую часть скорости из-за обратного винта. Если ему удается достичь левого борта, тогда боковое вращение помогает ему пройти оставшийся путь». Дальше было что-то еще, но, прочитанное из памяти мгновенно выпало. А, всплыв в мозгу и прозвучав в очередной раз, причем, с каким-то сопутствующим гудением, и эта фраза забылась. Уже, наверное, навсегда.
Сурен появился в дверях, помахал волосатой своей рукой и опять исчез в глубине коридорных голосов, растворился… творился…Что же я натворил? Почему я здесь?
Полузабытье принесло череду летающих ужасов: то заухмылялись три синие привычные морды из похмельных сновидений, заухмылялись и распались на множество муравьев, а муравьи со страшной скоростью расползлись и попрятались кто куда, то снова явилась рыжая с окровавленной грудью и покатилась вдруг по полу, шмыгнула лисой в щель старого паркета и пропала, а потом привиделось совсем уже страшное: Анна вытянутая, как струна, белая, белая, а он Филиппов все пытается поднять веки, а они тяжелее и тяжелее, как камни, и вдруг тот, белокурый красавец, Гошка, кажется, его звали начинает истомно кричать, Анна же поднимается, протягивает к нему зеленоватые руки…