… я хочу как воду в пустыне хочу так, что прошел бы по дну реки через огонь, прорыл бы километровый туннель голыми руками я готов убить я хочу стать ее пищей каждым глотком воды, который она пьет всем что она видит слышит и ощущает. я хочу быть всем этим, пока не превращусь в нее не стану ее частью не буду весь жить в ней …
И тогда ей самой уже больше не потребуется ее физическое тело.
Ж е л т а я т р у б а.
Я превращусь в нее, но не пойду в с л е д за ней. Я хочу иметь т о, что получу, здесь. А не там, в какой-нибудь космической трубе. Хочу сидеть на этом балконе, глядеть вниз, на голые коричневые пятки Ольги… Прамчуки, дорогие мои Прамчуки, спасители мои…
Ольга, стоя посреди двора, одной босой ногой на асфальтированной дорожке, другой на траве, подняла голову и посмотрела на сидящего на балкончике Филиппова.
— Володя!
— Чего?
— Я тебя люблю.
И пошла, покачивая бедрами, точно ведрами на коромысле.
В общем-то, много детишек — неплохо, вдруг подумал он, пусть себе растут, эти двое уже большие, еще бы двоих, а то одному скуууучно. Он как-то по-женски вытянул губы трубочкой и дунул на шмеля, опустившего свое толстое брюшко на перекладину балкона.
Конец сентября, когда в природе начинается увядание, всегда будоражил Филиппова Его лихорадил запах пожухлой листвы, смешанный с легким дымком из дачных труб. Ему нравилось бродить одному по осеннему лесу, сбрасывающему свою листву.
Ты будешь стареть, Анна, думал он с блуждающей по губам и скрывающейся под усами, странной улыбкой, у тебя проступят морщины и вокруг глаз, и на шее, потускнеют глаза… Зачем тебе все это?
Когда он приостанавливался и наклонялся — не коричневая ли шляпка гриба притаилась среди желтой травы — ему казалось, что Анна, идущая с ним рядом, тоже останавливается, и ее легкие шаги замирали, как пугливые дневные тени.
Ночами он теперь был на даче один. Он ложился на тахту и так остро чувствовал присутствие Анны здесь, рядом, что иногда вскакивал и включал свет, чтобы убедить себя: он и в самом деле на кровати один, она там, у себя, прикованная к матери, охраняемая теткой.
Но едва комната вновь погружалась во тьму, ее прохладная рука касалась его плеча, ее нежные, полудетские губы, его горячих губ, и он, уже весь, забывшись, потеряв ощущение нереальности происходящего, погружался в ее океаническую глубину… и умирал, и возрождался, и снова умирал, и снова возрождался… Потом он включал свет, и, уже злой и опустошенный, выходил курить на балкон.
Если бы не тетка, ночующая почти каждую ночь у Анны, я не занимался бы этой астральной мастурбацией, думал он мрачно, я был бы с ней, теплой, живой, уткнулся бы в нее и уснул, как младенец. Теперь я могу даже и дома не ночевать — прамчуки все стерпят!
Густого желтого цвета Луна стояла над почти опустевшим дачным поселком. Филиппов успокаивал себя сигаретой и вслушивался в ночные звуки: прогудела электричка, собака тявкнула и поперхнулась, кто-то, видно, прошел по соседней улочке.
Нет, тетка мне положительно мешает. Он погасил окурок и положил его в железную баночку из-под леденцов, служившую ему пепельницей. Лежи, тетушка, смирненько лежи. Собственный смех показался ему зловещим. Все — воображение, тьфу. Даосская магия, так сказать. Вернулся в комнату, лег. Сон навалился, глухой и темный, давил, давил, потом свернулся, как шершавый камень, на груди… И так — всю ночь, до рассвета.
59
8 августа.
Проснулась ночью от яркого сна, снилось, будто я подхожу к огромной реке, только что сошел лед и кое-где на поверхности воды еще белеют осколки ледяных глыб, а по небу, отражающемуся в реке, плывут, тоже рваные, с острыми краями, крохотные облака. И небо, и волны кажутся не просто холодными — ледяными. А мне почему-то нужно идти купаться. Причем я в одежде. Одежда, вроде, не моя, а мужская, свитер точно такой есть у Филиппова, и его кепка на голове, а вот брюки не помню. Но самая странная деть моей одежды — это длинный красный шарф, узкий, обвивающий, точно змея, мою шею.