От страшной скуки, честное слово.
Они уже подошли к дому. Мишка ковылял впереди. Марта нарвала по дороге цветов. Сейчас поставит в белую вазу и станет, пока Мишутка спит, рисовать натюрморт. Да, наша жизнь с Мартой — это натюрморт. Мертвая природа. Придется немного подживить ее с Женечкой. Но вечером снова началось: дикое, какое-то нечеловеческое по силе, штормовой волной поднималось в нем желание обладать ею. Он ходил, ходил, ходил по мансарде, пытаясь утихомирить разбушевавшуюся стихию. Солнечный удар. У Бунина? Но он — поэт. А я — я карьерист.
И Бунин развел своих случайных любовников навсегда. А по мне так это не солнечный удар, не шторм, а просто моя личная паранойя. Паранойя любви. Было и прошло. У тестя всегда есть в запасе доцент — приятель и седуксенчик — тазепамчик.
12
Если с Олюшкой Анатолий Николаевич кое — чем делился из соображений воспитательных: пусть она знает, что наш мир — полностью продажен, пусть никому особо не доверяет и всегда будет на чеку, — не всем же, как Марте, удается всю жизнь прожить под колпаком, — то Володю он приобщал и к стратегии, и к тактике своей мудрой дипломатии. Надо сказать, что Володя был слишком наивным, когда пришел к ним в институт, доверчивым и хвастливым: только что-нибудь ему удастся, он тут же бегает по всему институту и рассказывает, какой удачный получился эксперимент. Молчи, дурак, учил его бедующий тесть. Если будешь молчать, все для тебя сделаю. Первым станешь. Лучшим станешь. Главным, наконец! Это была всего лишь преамбула Анатолия Николаевича, увертюра, так сказать. Но на впечатлительного Володю она страшно подействовала. Учил его шеф при закрытых шторах, дома, в своем кабинете. Бледная Ирма Оттовна подавала кофе. И круглолицая Марта уже смутно маячила в глубине квартиры. Как-то она даже сама открыла им дверь, Володя краем глаза отметил, что ничего она, миленькая, но она была дочерью шефа, то есть далекой и недосягаемой, как звезда… Влечения она у него не вызвала. Правда, немного помечтал он о ней, как ребенок мечтает об игрушке, стоящей за стеклом яркой витрины магазина, помечтал и забыл. Он ведь был уже помолвлен с другой — шальной директрисой кинотеатра — огненноволосой Елизаветой.
А мечтать Володя вообще-то любил с детства… Ничто ведь так не развивает воображение, как тюремное заключение и зимняя жизнь в деревне, при отсутствии телевизора — этого всепожирающего дракона. И от книжек Володя не отрывался лет с девяти. Долгими зимними вечерами, когда по единственной, длинной и узкой, деревенской улице мела, завывая, метель, нагоняя на детскую душу страх и тоску, много раз перечитывал Володя волшебную повесть Погорельского «Черная курица, или Подземные жители». Он представлял себя тихим мальчиком Алешей, которого наградили за спасение Чернушки конопляным зернышком, способным наделять удивительными способностями. Нет, я, если бы у меня было конопляное зернышко, оставался бы скромным, хорошим, мечтал Володя. Может быть, я бы стал даже самым сильным, Властелином мира! Все бы говорили обо мне, все бы знали меня, а я совершал бы только добрые поступки! Королевство Подземных жителей подолгу занимало его впечатлительную душу. Золотые двери и золотую посуда, тропинки, усыпанные бриллиантами представлял он так отчетливо, что, услышав, как мать зовет его ужинать, не сразу понимал, где он и кто он… Нет, если бы Алеша, то есть Володя, свою Чернушку не предал, он механически запихивал в рот надоевшую картошку, все было бы хорошо, и я буду ей всегда верен и свято буду хранить ее тайну…
И когда щупловатый черноволосый тесть в который раз приоткрывал ему служебные секреты, показывал те невидимые ниточки, за которые можно подергать этого завлаба и того доктора наук, когда их скрытые пороки, их большие и маленькие темные пятна, точно географическая карта, расстилались перед Володей на красном полированном столе Анатолия Николаевича, вдруг, однажды, когда тоже мела метель за окном, показался он Володе превратившейся в заместителя директора по науке Черной курицей, благодаря которой суждено Володе удивлять всех своими способностями и и талантами, — нужно только молчать, молчать и молчать!
Что, собственно, я и делаю. Но теперь — по иным причинам. Он грустно усмехнулся, вспоминая.
Конечно, Володино повзрослевшее и ставшее изворотливым сознание давно забыло про какую-то волшебную повесть, много раз читанную — перечитанную в детстве, но там, в глубине его души, однажды отразившись в ее темных, водных зеркалах, детские мечты и желания остались жить навсегда, там все так же сверкали драгоценные камни на дорожках Подземного государства и копошилась Черная курица, и эти вечные отражения отбрасывали на все, что являлось Володе в обыденной реальности, в особенности на встреченных людей, странный, возможно, искажающий свет. Отражение требовало живого воплощения, надеялось обрести плоть и кровь. И Володя, того не осознавая, жил вечным ожиданием: вот, свершится чудо, и конопляное зернышко окажется в моей ладони! Если бы не это постоянное ожидание, конечно, не зернышка, о котором Володя позабыл, как и про книгу, в которой о нем было написано, а упорное ожидание чего-то неясного, изматывающее именно своей туманной неопределенностью, Володя, возможно, был бы счастлив. Так он иногда подумывал в тишине своего кабинета.