И вернулась к запискам сестры.
«— Погуляем по лесу, предложил Филиппов. Только сначала купим минеральной воды. Все внутри горит.
Мы завернули в ближайший магазин, взяли две бутылки воды и, перейдя через шоссе, углубились в лес. Но даже в лесу не веяло прохладой: сосновые иглы душно пахли и от папоротников и цветов шел дурманящий запах. По тропинке мы шли медленно, он часто наклонялся и называл имена цветов, которые я, дитя современного города, конечно, не знала.
— Вот, гляди, Анна, — он присел на корточки, — это Аронник. Такой невинный с виду цветок, а сам, как паук. заманивает в ловушку мух — и они его опыляют Страшно ядовит. — Мы пошли дальше и вскоре он опять наклонился, сорвал другой цветок и подал мне — А это фиалка!
— Разве? Совсем не такая!
— Это, так называемая, собачья фиалка, видишь, у нее каждый листик в форме сердца. — Наверное, ему нравилось объяснять мне то, что он знал и от цветов он перешел к институту и стал учить меня, как себя вести на первых порах. Мы вышли на тенистую поляну и сели на бурый ствол срубленного дерева
— Не отказывайся ни от какой общественной работы, — учил он, — и начинай сразу писать диссертацию Выбери ходовую тему, к примеру «Синдром психоэмоционального напряжения в условиях Крайнего Севера…»— и быстро нашлепай.
— Мне это неинтересно, мне бы что-нибудь другое. Например, о контагиозности психических заболеваний.
— Не пойдет
— Почему?
— Долго объяснять
— Но, по-моему, Карачаров — человек нестандартных подходов и взглядов. Ему разве не будет интересен такой аспект?
— Анна, что позволено Карачарову, не позволено его сотрудникам.
— По-моему, вы не правы.
— А кроме того, — тут Филиппов повернул ко мне лицо, секунду смотрел на меня. не отрываясь, потом опустил глаза и закончил, — эта тема не в ключе моей лаборатории, и я не смогу тебе ничем помочь.
Я помолчала, глядя на сосны. Солнце, уже медленно начинало садиться и струилось сквозь ветки, точно сыпался их опрокинутой чаши июльского неба прозрачный золотой песок.
— У меня осенью защита докторской, — сказал он, — и я могу стать твоим руководителем. Бери любую тему, хоть каким-то боком выходящую на исследования здоровья человека на Севере. Соглашайся, Анна, — Он прищурился и мне почудилось, что из потемневших его зрачков вылетели две черных стрелы.
— Нет. Я хочу заниматься другим, — сказала я твердо. — Спасибо вам, конечно. Но я никогда не смогу написать то, что мне скучно
— Самое скучное — это жизнь, — пробормотал он, — ты это еще поймешь. Надо попытаться себя преодолеть. Я стал кандидатом в двадцать восемь. А тебя сделаем самым молодым кандидатом наук в нашем институте. Есть еще вариант, — он немного подумал, — «Течение психических заболеваний в условиях Крайнего Севера. Психологический аспект». Такая тема тебе ближе?
— Нет. — Сказала я. это все, как у всех. Таких работ полно. А я хочу заниматься тем, что еще совсем неизведанно, что находится на грани с парапсихологией… — Я встала со ствола дерева, улыбнулась. — И я буду т а к жить всегда.
— Пообломаем и в порошок сотрем, — то ли шутя, то ли вполне серьезно пробормотал он, тоже поднялся и мы пошли обратно
— Я тебя довезу!
Он поймал на шоссе такси.
— Выпьем у тебя чая, и я поеду загород. Надо навестить своих.
Расплачиваясь, он дал таксисту крупную купюру и махнул рукой, выходя «Сдачи не надо!». Мне показалось, что он хотел продемонстрировать мне широту своей натуры.
У нас в подъезде было прохладно, как всегда. У почтовых ящиков стояли подростки — два парня и девушка. Я вспомнила о сестре. Как-то она там? Отцу она совсем безразлична, а мачеха занимается, конечно, своим сыном… Отчего я веду дневник? Только от того, наверное, что мне недостает близких. С матерью ничем делиться нельзя, она так обостренно на все реагирует. И в ее положении это неудивительно. Если скажешь ей что-нибудь в резком тоне — а что, греха таить, я иногда срываюсь, она начинает рыдать и кричать, что я хочу ее смерти. Если бы не тетка — просто ангел, а не человек, не знаю, как бы я вообще жила. Сегодня она у нас до окончания моего рабочего дня; иногда она дожидается меня, иногда нет. Я открыла дверь и сразу поняла, что в квартире кроме спящей матери, никого. Присутствие другого человека, даже спрячься он от меня, я всегда ощущаю сразу: его незримое, но улавливаемое мной поле, заполняет квартиру. Когда у нас дома тетя Саша — будто над полом летает небольшое горячее облако — так становится мне уютно и тепло.
— Только тихо, — предупредила я, — не разбудите маму. Если не шуметь, она может проспать до утра. А разбудим — промается бессонницей всю ночь.