— Метров пятьдесят. — Оценил он. — Санузел раздельный, но кафель старый.
— Старый, — согласилась я, тоже заглянув в ванную. И вдруг у меня защемило сердце: на крючке висело желтое махровое полотенце, может быть, им последний раз в своей жизни вытиралась моя сестра…
— Хорошая планировка. — Сказала женщина-агент, — Приличный коридор, обе комнаты раздельные — и не упираются двери друг в друга. Сколько все-таки метров?
— Я же указала: пятьдесят шесть.
— Нормально, — сказал парень. — Но всю сантехнику надо менять. И какие трубы, тоже вопрос. А перекрытия — деревянные?
— Нет.
— Это лучше. А то сгорит сразу
— И так сгорит, если загорится, — усмехнулась женщина, расстегнув шубу. — Жарко!
— Подумаю. — Парень прищурившись, глянул на меня. — Если решу покупать, встретимся еще раз, уже конкретно поговорим о цене. Вы по-моему загнули! У нас же не столица.
— Я насторожилась: откуда бы ему знать, что я живу там. Да нет, он просто в курсе всех цен на рынке жилья и оттого привел такое сравнение. — Давайте зайдем к соседу, спросим про капремонт.
Женщина согласно кивнула. Мы вышли, я закрыла замки. Но Василий Поликарпович нам не открыл: то ли крепко заснул, то ли ушел куда-то
— Ладно, — сказал парень, — я все сам разузнаю. Если что — вам позвоним.
Мы вместе спустились по лестнице и, выйдя сквозь арку на проспект, простились. Мне пора было ужинать. Наверное, Андрей уже заходил за мной. Казалось бы кокая ерунда — показать квартиру, но я так сильно устала, что буквально еле волочила ноги. И странная мысль вдруг пришла мне в голову: надо встретиться с Филипповым в Аниной квартире, пока я еще квартиру не продала. Хотя почему мысль странная? Она сама этого хотела. С трудом доплелась я до гостиницы, возле которой маячили цыганки, предлагая золотые украшения и оглядываясь на подъезжающие машины: не милиция ли? Переодевшись в номере, я спустилась в ресторан. Действительно, Андрей заходил за мной и теперь ждал меня за угловым столиком.
— Извините, задержалась.
Он улыбнулся и провел по мне оценивающим взглядом — сверху вниз.
19
У Марты сидела ее кривошейка. Так Филиппов прозвал единственную подругу жены — преподавательницу Пединститута Валерию, Леру, кривенькую, маленькую полуармянку, переболевшую чуть ли не в грудном возрасте костным туберкулезом. Валерия писала тонкие, бескровные стихи, была одинока, тиха и беззлобна. С Мартой они сдружились еще студентками, наверное, Марту, с виду здоровую и жизнерадостную, но воспитанную в хрустальной клетке, так же неосознанно пугала жизнь — своими бурными мутными и прозрачными потоками, водопадами и водоворотами — как слабую физически Леру. Марта так и не вышла за пределы родительского дома: и муж был приведен отцом, и жили они все под крышей отцовского мира, и родила она двоих сыновей с помощью врача — старого знакомого Прамчука, оба раза ей делали кесарево: первый сын лежал в ней поперек, а второго она просто побоялась родить сама, да и врач объяснил, что тем, кому делают при родах операцию первый раз, обычно делают и во второй… После обоих родов она почти полгода спала — даже кормила детей грудью в полусне, стирала, убирала, готовила еду Ирма Оттовна. Няню взяли только когда исполнилось Родиону, первенцу, полтора. Ирма Оттовна, во всех вопросах трезвая и практичная, здесь проявила себя с неожиданной для Филиппова стороны: она боялась сглаза.
Марта проводила со своей Лерой долгие часы: рисовала цветы, а подруга писала к ее рисункам стихи. У них уже было несколько альбомов, посмотрев один из которых, Прамчук предложил отнести его в издательство. Обе женщины смутились — и отказались. Прамчук не стал настаивать — нет так нет, особых денег это не принесет, личная жизнь у Марты устроена раз и навсегда, а до убогонькой Леры ему не было никакого дела.
Филиппова Лера почему-то очень стеснялась, называла его только по имени-отчеству и сейчас сразу засобиралась домой.
— Нет, нет, — стала уговаривать Марта, — ты должна остаться пообедать, а потом уже и поедешь.
— Я еще хочу сходить на лекцию, — сказала Лера, как всегда, таким тихим голосом, что Филиппову в очередной раз захотелось на нее прикрикнуть. Он иногда признавался себе, что подруга жены всем — и физическим несовершенством, и кротостью, и какими-то по-черепашьи мудрыми глазами, — его раздражает. Марта накрыла на стол, няня привела Мишу. Малыш полазил по отцовским коленям, опрокинул вазочку, стоящую на столе — и няня снова его увела. Его кормили отдельно в детской, а потом умывали и сразу укладывали спать.