— Я зайду сначала в кафе, выпью воды…
Она поняла, что он хочет остаться один, кивнула и, поблагодарив, пошла к дверям «Академии», не оглядываясь. Плодит же свет таких, подумал он, глядя, как она ковыляет в своем бледно-желтом платье с дешевой сумочкой в руке, раньше бы паслась у церкви — и то было бы неплохо; больная клетка не так безобидна, как может показаться… А, впрочем, ну ее! Он и в самом деле зашел в соседнее кафе и выпил минеральной воды, прихватив бутылку коньяка, которую спрятал в портфель. За ним следом вывалился какой-то сизый пропойца, задышал ему перегаром в лицо и стал клянчить на выпивку. Филиппов, не глядя, достал из кармана мелочь и высыпал на протянутую грязную ладонь. Пропойца исчез, будто был только овеществленным образом из Филипповского тяжелого сна. Ему часто снились кошмары. Когда он пьянствовал один в городской квартире, во сне являлись подвального вида, замызганные мужчина и женщина: она с огненными спутанными волосами и старым испитым лицом, а он довольно молодой, прихрамывающий и хихикающий. Снились и неприятные сновидения, связанные с институтом, долгие полутемные коридоры, безлиций мужчина в черном костюме, который пальцем манил его за собой, кабинет с низким потолком, черный громоздкий сейф, открытый безлицым и падающие из него на пол деньги. Потом откуда-то набегали кричащие люди — и Филиппов, голый и в наручниках стоял на всеобщем обозрении… Просыпался он в прямом смысле в холодном поту, с сильнейшим сердцебиением. Сны повторялись; один и тот сюжет снился в разных вариантах Он пытался толковать все свои кошмары по Фрейду, потом по Юнгу(он читал по психологии все, что ему попадалось, чтобы не дай-то Бог не отстать от Карачарова да и так — из нарциссического интереса) но, как всегда, убеждал себя, что причина снов в его неправильном питании: он много ел жирного мяса, чеснока и любил острые специи.
Утолив жажду «Ессентуками», Филиппов пошел к Дому культуры, еще, не будучи уверен в том, что собирается пойти слушать лекцию Карачарова. Налетел ветерок, откуда-то мгновенно появилась темно-серая тучка и выжала из себя быстрый небольшой дождь. Филиппов стоял напротив «Академии» под зелеными кронами и ждал, когда он перестанет. По обновленной листве ударяли уже последние капли, можно было идти, но Филиппов, словно застыл на месте: он увидел Анну. С высоким светловолосым парнем, наверное, тем, с которым он уже видел ее в дачном поселке, она, весело чему-то, смеясь, под ярким зонтиком шла к дверям клуба. Не доходя, она протянула вперед руку и поймала на ладонь одну из последних дождевых капель, тут же сложила зонтик, парень распахнул перед ней двери… Заходя в клуб, она оглянулась. Филиппову захотелось, точно черному пауку, скрыться от ее легкого, зеленого взгляда, он прижался к стволу тополя, а взгляд ее вспорхнул и пролетел мимо…
Он не пошел слушать доклад шефа. Его жгла ревность. Видеть ее в зале, сидящую с другим, окутанную его молодым сильным дыханием, Филиппову было физически непереносимо. Чувства, вспыхнувшие в нем от случайной спички ревности, оказались столь сильны, что вечером, выпив коньяка и лежа перед телевизором, он вдруг сжал зубы и завыл: ему хотелось ее убить уже сейчас, когда между ними не было и поцелуя, убить не из-за белобрысой версты, тащившейся с ней рядом, а только потому, что без нее он уже не представлял жизни, но и жизни с ней не мог представить тоже.
Утром он был трезв и спокоен. Он знал, что полюбил. Он знал, что одновременно и возненавидел. Она отвергла его желание легко и бездумно. Она отказалась от его помощи в работе. Но никому, никому. кроме него, она не достанется! Так он решил. Она связана по рукам и ногам парализованной матерью. Ей не выйти замуж— кому нужна такая обуза — нищая, больная теща? Он будет обхаживать Анну долго и постепенно приручит свободолюбивого мотылька ее сердца. А когда она будет его, когда в ней загорится страсть — а так обязательно произойдет! — они растворятся друг в друге, он станет ее частью, неотъемлемой и привычной, как ее собственное отражение, станет необходим ей, как вода, как воздух… Мы с ней — похожи. Мы одинаково несвободны. Она полюбит меня.
Через два дня выйдя из отпуска, Филиппов не нашел ее на работе. Оказывается, шеф отправил ее на специализацию в Питер. На полгода! Весь рабочий день Филиппов слонялся по институтским коридорам, сидел у себя в лаборатории, рисовал орнаменты в блокноте. Она сбежала от меня. Мрачно думал он, она сама попросила ее отправить, она не хотела меня видеть. Ну что ж дело зверя — бежать, а дело охотника — догонять!