Однако, случайности не получилось. Филиппов знал о моем приезде. Оказывается, он звонил мне домой и тетка сообщила ему, что в воскресенье я возвращаюсь, а в понедельник выхожу на работу. Ну, точно — болтун у телефона находка для шпиона! В конце рабочего дня, уже в дубленке, он зашел к нам в лабораторию, о чем поговорил с Димой — я, конечно, тактично не прислушивалась, а потом громко спросил:
— Ну, кто домой?
— Я еще поработаю, — Дима склонился над бумагой.
— А я пойду, Дмитрий Сергеевич?
— Идите, Анна Витальевна.
И мы с Филипповым вместе спустились по лестнице; я надела в гардеробе шубку. И метель ворвалась в открытые им двери института, а на улице мгновенно завьюжила нас. Несметные полчища снежинок взяли штурмом в плен весь наш Академгородок, и меня, и его…
— Чаем напоишь? — Спросил Филиппов, приближая ко мне мокрое, раскрасневшееся лицо.
— Напою.
— Тогда — к тебе!
Такси летело, как ветер, оставляя позади себя взвихренный шлейф… Водитель включил магнитофон, и Розенбаум запел «Вальс-бостон»…
Дома была тетя Саша, она вышла в коридор, услышав, как мы заходим.
— Тетя, познакомься, это Владимир Иванович, — представила я, — мы вместе работаем.
Тетушка улыбнулась и тут же скрылась в кухне. Брякнул колокольчик — звоночек — это мама слабыми пальцами дергая шнурочек на спинке своей кровати, призывала меня к себе.
— Подождите меня, — попросила я Филиппова. — Я зайду к маме.
Через десять минут я вернулась. Чай уже вскипел — тетя Саша сразу сообразила включить чайник— и я поставила на журнальный столик чашки и печенье. Филиппов сидел, задумчиво наблюдая кружение заоконных снежинок и по его побледневшему лицу скользили острожные блики… Потом мы пили чай и он расспрашивал меня о Бехтеревке. Конечно, я не преминула умолчать о Глебе, и в красках, очень эмоционально, поведала, как влюбленный парень делал мне предложение. Ревность Филиппова — а он не смог ее скрыть — сладко отозвалась в моем сердце. Когда он ушел, я открыла Тютчева наугад и прочитала:
22
Почему-то я не могла читать дневник сестры, как роман, — не отрываясь. После каждого прочитанного фрагмента у меня менялось отношение и к Филиппову, и к ее чувствам к этому сомнительному человеку. То Филиппов мне представлялся самым заурядным карьеристом, от скуки увлекшимся молодой сотрудницей, то, словно в романтическом герое, я в нем вдруг, к своему собственному негодованию, обнаруживала противоречивость, страстность и глубину, одним словом, какие-то совершенно казалось бы мне чуждые б е з д н ы. Негодовала я, разумеется, на самою себя: всегда считая страсть скорее ненавистью, чем любовью, воспринимая страстное физическое влечение как проявление инстинкта смерти — желание убить, растворить в себе, вот что испытывает одержимый страстью на самом деле, — я и не могла представить, что и для меня в истории страсти может обнаружиться что-либо привлекательное. Да и не придумала ли я все о Филиппове, доверившись наивному, полудетскому восприятию сестры? Самым неприятным было то, что я почему-то стала приглядываться к лицам на улице, в каждом черноглазом мужчине боясь узнать Филиппова. Впрочем, остановила я себя, в очередной раз вперившись глазами в какого-то брюнета азербайджанского типа, у Владимира-то Ивановича глаза — зе — ле — ны-е! Брюнет, в мохнатой шапке и рыжем полушубке, исчез в пестрой толпе…
Шла я, как всегда., в квартиру сестры. Теперь — формально мою, но внутренне — все равно ее и только ее.
Мне позвонил парень, который квартиру смотрел, и попросил разрешения уточнить кое-какие детали, заглянув еще раз.
Почему-то, когда я увидала потенциального покупателя, в душе у меня шевельнулась непонятная тревога. Он ждал меня на углу дома, возле арки, подтаявшие сосульки с грохотом падали рядом с его ногами, обутыми в коричневые замшевые полусапожки, в которые были заправлены черные джинсы. Парень курил; дымок от сигареты завивался так причудливо, будто выползал из трубки факира.