Я и жизнь Филиппова воспринимаю раз и навсегда как д р у г у ю — не мою — и потому мне вполне хватает той части его личности, которая явлена мне. Семья, дом, дети — как все это далеко от меня пока. Так, наверное, Луна глядит сквозь сон на Землю — что там на ней? кто там на ней? — а сама плетет, плетет долгую серебристую нить полусонных грез…
Ладно. Пойду поужинаю — и спать Телефон звонит…»
Я не сразу поняла, что телефон звонит и у меня в номере, подскочила к нему, рывком сняла трубку, опасаясь, что услышу короткие гудки. Вдруг это Максим, мелькнула надежда. Я же продиктовала ему мой гостиничный номер.
Но звонил парень — покупатель квартиры.
— Я был в ЖЭУ, капремонта не делали в последние десять лет, меняли только трубы, а кроме того, перекрытия, оказывается, в доме смешанные…Так что — мне не подходит.
— Понятно, — сказала я.
— Я собственно звоню еще, чтобы вам сказать: у вас и сейчас в квартире свет. И я позвонил сначала туда — ответил женский голос. Так что разберитесь, кто там живет, а то сложности будут с продажей. — Он помолчал. — А зачем такой красивой молодой даме — сложности?…
Я положила трубку и, как говорится, уставилась на стену неподвижным взглядом. Бледные завитки обоев. Скромный, бесцветный офорт.
Честное слово, чушь какая-то. И квартира не продана, значит, торчать здесь еще — и сколько? И свет в окне! А теперь еще и женский голос отвечает по телефону.
Я дрожащими пальцами набрала телефонный номер сестры.
Сестры? Господи, что я говорю!
— Але, — сказал женский голос, — вас слушают… — Помолчав, я положила повлажневшую трубку. Неужели Василий Поликарпович отдал ключи какой-то знакомой женщине? Да, наверное. Он не предполагает, что кто-то будет звонить в пустую квартиру… Такое предположение все — таки немного успокоило меня.
23
Решили, что надо пригласить родственников и на сорок дней. Помогала готовить и накрывать на стол Аглая Дмитриевна. Марта старалась на нее не смотреть, но, когда Аглая ей внезапно сочувственно улыбнулась, банка с огурцами выскользнула из рук Марты — и разбилась.
— Я чувствую, что у нее дурной глаз, — шептала Марта в комнате Филиппову, — и черная душа, поверь мне…
Филиппову и самому присутствие новой женщины в доме было малоприятно. Анатолий Николаевич со дня похорон жил у нее — и только на сорок дней вернулся домой — и то не один. Он не унизил себя никакими объяснениями с детьми и зятем. Ольга, правда, попыталась что-то пробормотать осуждающе, но Прамчук и взглядом ее не удостоил. Кремень мужик, восхитился Филиппов, я бы так не смог. Свою мать он не стал привозить из деревни на сорок дней — она и неделю в городе с трудом выдержала, едва-едва поклевала на девятидневье — и скорее домой к своим курочкам и вышиванию. Подумав о матери, Филиппов прослезился. Марта сразу приникла к нему, положила черненькую круглую голову на его плечо, обняла.
— Плохо нам будет без Ирмы Оттовны, — в который раз сказал Филиппов.
— Плохо, Володя, — откликнулась, как эхо, Марта.
Родиона и Мишутку на дни похорон забирала Колина Любаша. Но сегодня они были дома: Родион хмуро сидел за столом, вяло жевал блин и безучастно смотрел в окно, отчего по его бледному лицу медленно проплывали тени снежинок. Мишутка же, не понимая происходящего, громко требовал себе еще киселя и пытался сдернуть со стола скатерть. Филиппову вся эта многочисленная родня жены казалась сегодня совсем чужой; он завистливо поглядывал на раскрасневшегося после водки Прамчука и, наконец, уличил себя в упорной фантазии: это он, Филиппов, похоронив жену, заходит в кухню, где уже хозяйничает долгоногая Анна, а он тихонько обнимает ее и шепчет: «Родная…». Поймав по-птичьи встревоженный взгляд Марты, Филиппов ей ласково кивнул. В сущности, ему было жаль ее по-настоящему. Что она видит? Только дом и детей. Ложится спать рано — даже телевизор почти не смотрит. Сидит, рисует свои волшебные цветы да преданно, как Пенелопа, ждет с работы любимого мужа. Если бы можно было пожить с Анной на чудо — острове, родить похожего на Анну сына, а потом, под старость, когда Филиппов уже не будет нужен как мужчина еще молодой Анне, вернуться к Марте и умереть на ее руках… Впрочем, захочется ли возвращаться? Или, что еще хуже, не наскучит ли и Анна, когда он, слившись с ней, наконец, впитает ее душу в себя до конца вместе с ненужным ей самой, для чего-то Богом ей подаренным талантом, и, оставив вместо загадочной планеты, вокруг которой с навязчивостью пчелы он сейчас вьется, только опустошенную скорлупу?