Но идея родилась — хотел или не хотел этого Филиппов — и чудо — остров уже замаячил в туманной дымке океана.
Филиппов налил себе водки, улучив момент, когда тесть вышел, а Марта наклонилась над Мишуткой, вытирая его ротик салфеткой, — и вилкой подцепил немного соленой капусты. Ему вспомнилась вырезанная из бумаги, намокшая борода Нептуна в детском лагере в какой-то праздник, может быть, даже в день Ивана Купала для порядка переименованный в день речника. Нептуном был вожатый, потом, уже взрослым, он его однажды увидел в кинотеатре у Елизаветы, затонувшей вскоре в бурных водах своих страстей. Да была ли она, подумалось, не сон ли это, неужели я, приличный семьянин и почти доктор наук (пусть я и знаю цену своим научным трудам!) когда-то мог в три часа ночи бросать камушки в окно спящей женщины — и она открывала мне скрипучую дверь, брала, точно заблудившегося ребенка, к себе в постель и, обогрев, начинала играть со мной, как маленькая разбойница, развращая и лаская, пугая и веселя?
Нет, нет, я придумал и ее, и Анну, вот она — реальность, по замутненной поверхности которой летают пылинки скуки: тесть, Марта, умершая теща, пухом ей земля, многострадальной, Колька, напившийся, как Зюзя, его беременная Любашка с глазами затравленной козы, дети… Да, дети. Ничего нет. Ничего больше не существует. Отключить воображение — и все: вместо яркого экрана, заполненного музыкой и красивыми людьми, — черный ящик. Он поднял отяжелевшие веки: родня жены захмелела, их голоса уже слились в один ровный и утомительный гул, Марта куда-то вышла, наверное, занялась детьми, а тесть о чем-то говорил со своим братом — номенклатурщиком, и лица их выдавали сильную озабоченность. Филиппов выпил еще водки и опять подцепил капусты. Беда в том, что экран можно выключить — и даже разбить! — а что делать с фантомами воображения, слившимся с живыми людьми? Если он сам, не ведая того, извлек из глубины своего воображения образ мятежной Елизаветы, не сам ли он и разрушил образ, уничтожив ее душу? Филиппов, увидев себя губителем, содрогнулся: предательство, которое он совершил по отношению к Елизавете и о котором навсегда забыл, осталось в его подсознании и сейчас, отбросив на его мысли тень, придало собственному его «я» такой страшный облик, что Филиппов испугался самого себя, испугался за Анну — значит, и с ней будет то же? Значит и ее он погубит? Впрочем, усмехнулся вдруг, если ни Елизаветы, ни Анны нет, а есть лишь игра моего воображения, предлагающая мне тот образ, который нужен душе, как пища, именно тогда, когда появляется в этом витальная потребность, то и гибель их не что иное как следствие изжитости моим воображением очередного образа. В конце концов, может быть и я — лишь продукт чужого воображения… О чем переживать?
— Володя, мне нужно с тобой обмолвиться парой слов, — тесть смотрел на него через стол, прищурив свои круглые желтые глаза. — Выйдем.
Они прошли в кабинет Анатолия Николаевича. Шторы в нем были опущены и пахло пылью. Картина на стене, изображавшая речные просторы, катер и несколько серых тучек — подарок местного художника — казалась единственным окном из этого затхлого бункера в мир.
— Присаживайся, Володя.
Странный все-таки человек мой тесть, подумал Филиппов, садясь, масон ей-богу.
— Как вы тут без меня?
— Потихоньку.
— Как Марта?
— Переживает, конечно. Сны всяческие кошмарные ее преследуют. Плачет часто.
— Ты теперь, Володя, в семье за главного, — голос тестя звучал мягко, лаза смотрели ласково. Он включил настольную лампу, и Володе снова вспомнились советские фильмы послевоенных лет, в которых генералиссимус по-отечески разговаривал с генералами, лампа на его столе тихо светила, а на стене висела карта страны. — Устал я, понимаешь, хочу отдохнуть от всего. Николаю я дам денег на машину, Ольга квартирой обеспечена, у вас с Мартой все есть. А я отдохну с Аглаей Дмитриевной… Что будет нужно — если уж особо важное — звони.