В институте тоже все нормально. Дима, мой прямой начальник, уехал на специализацию, и прислал мне письмо, в котором рассказал, что видел старый документальный фильм о Кулагиной, она передвигала телекинетически коробок спичек, читала сквозь бумагу конверта и пр. Письмо Дима вдруг закончил так «Ладно, пока, Анна. Живи, пей коньяк с красивыми мужчинами и ешь бисквитные пирожные!»
Вчера мы гуляли с Филипповым; шли по проспекту, он рассказывал мне о детях (хотя его семья как бы находится для меня совсем в другом измерении) и встретили Елену. Она, кстати, выходит замуж за Гошу, потому что ждет ребенка. Гоша ко мне больше не показывается — ну, понятно, что он может мне сообщить интересного? Мне очень не хотелось сталкиваться с Еленой и она, слава богу, сделала вид, что нас не увидела — и перешла на другую сторону.
Потом Филиппов вдруг предложил съездить в гости к его приятелю, потому что у приятеля есть какие-то нужные Филиппову книги, а сам приятель в отпуске и на работу, — он тоже научный сотрудник из Академгородка, — не покажется до конца июня. Я согласилась. С Филипповым мне интересно, погода отличная — почему бы и не прокатиться на такси до другого района, где я по-моему вообще ни разу не была. Ведь вся моя жизнь проходит на пятачке центра и в Академгородке, я даже названий городских улиц не знаю, когда ко мне обращаются прохожие с просьбой подсказать им, как куда добраться, я порой с удивлением узнаю, что у нас есть улица Александра Грина, кафе «Эллада» и тому подобные названия. Впрочем, чему удивляться, если продают стиральный порошок «Офелия-м» — то есть Офелия модернизированная!
Наше такси летело по мосту, я смотрела на сизые тяжелые волны — и на миг вдруг представила, что мой черный берет кружится на воде, подхваченный спиральной воронкой.
В районе, расположенном на другой стороны реки, я была раза два — и то со школьной экскурсией.
Сейчас мы ехали по проспекту Маркса и я вдруг обратила внимания на то, что на двух домах были застеклены очень большие окна чердака.
— А там что, живут? — Спросила я у Филиппова.
— Это мастерские художников. — Пояснил он… — Некоторых я знаю Недавно было открытие выставки Абдуллина — оригинал: все время рисует только себя — то с женщиной, то в гробу, то на кресте…Хорошо, что на его картинах ничего непонятно, а то вряд ли все прошлые годы он бы так широко выставлялся…
На соседней улице такси остановилось, Филиппов расплатился с водителем (он, кстати, никогда не берет сдачу) и мы вышли возле светло-серой кирпичной пятиэтажки.
— Второй подъезд, пятый этаж, — Филиппов засмеялся. — Лифта, разумеется, нет! — Поднимаясь, он запыхался — фигура у него хоть и не крупная, но грузная. В жару он страшно потеет, а вчера было двадцать пять градусов тепла. — Здесь! — Ключи оказались у него в заднем кармане джинсов, он достал их, подковой изогнув тяжелую спину и, когда дверь открылась, распрямился и быстро глянул на меня — наверное, выражение моего лица было такое растерянное, что даже он ощутил какую-то неловкость.
— Да это моя квартира, — счел нужным объяснить он легонько подталкивая меня в прихожую, — еще два года назад мне дали на расширение. Пока живет в ней мой приятель, а я ищу обмен.
Комната, метров восемнадцати, действительно была почти пустой: на подоконнике и на столе стопками лежали книги, у стены, противоположной окну, стояла раскладушка, застеленная шерстяным одеялом. Даже стульев и табуретов не было.
— Кофе сделать? — Филиппов попытался меня обнять — но я отстранилась.
— Может быть…
Он принес минут через пять из кухни кофе в чашках, поставил их на толстую английскую книгу, лежащую на полу возле раскладушки, а сам сел на шерстяное одеяло и закурил, в блюдце сбрасывая пепел. Я посмотрела, что за книга служит нам импровизированным столом: это был Льюис Кэрролл…
— Вам что-то здесь было нужно, — напомнила я, тоже садясь на раскладушку с ним рядом. Он молча докурил сигарету, загасил окурок и взял меня за руку. Ладонь у него была потная и горячая.
— Какая-то книга, да?
Он, не отвечая, притянул меня к себе и неловко обнял. Я подумала, что кофточка помнется. Он положил голову мне на грудь, уткнувшись носом в ключицу — и долго сидел так, отчего у меня затекло плечо. Потом он выпрямился и, не поднимая на меня глаз, стал расстегивать верхнюю пуговицу на моей кофточке, которая уже, конечно, смялась Пуговица не расстегивалась: он не знал, что она пришита сверху как декоративная деталь, а никакой застежки под ней и тремя другими пуговицами нет. Он покраснел и на его лбу выступили крупные капли пота, казавшиеся розовыми, потому что уже садилось солнце и его закатные лучи падали прямо на лицо Филиппову.