— Марта, пойми, никому не нужно было убивать Ирму Оттовну, — уговаривал он, — ты переутомилась, ты почти не спишь, ты слишком много пережила за последние полгода…
— Старуха просто садистка, — упорствовала Марта — и на щеках ее пылали лихорадочные круги, — такие иногда попадают в медицину!
Филиппов принес жене валерианы, заставил выпить, в валериану он подмешал седуксена (у него было несколько ампул) — наконец она заснула, сжавшись под одеялом, как младенец в материнском чреве. Теперь она часто жаловалась, что мерзнет, но отказывалась сходить к терапевту. Ее, правда, и раньше он всегда сам водил в поликлинику: даже к зубному врачу Марта боялась идти одна, а уж у двери гинеколога Филиппов провел ни один и не два часа!
Родиону стало лучше — сняли постельный режим — и он валялся целый день дома, уставившись в телевизор. Слава богу, с Мишуней пока все было нормально; правда, у него ухудшился сон — он стал вскрикивать во сне, иногда плакать, — Марте приходилось вставать ночью и к нему— успокаивать. Но хоть не болел…
Но доконал Филиппова Николай: Любаша его родила девочку, не прошло и трех месяцев его отцовства, как Николай надумал уйти от жены к другой…
— Ты хоть Марте об этом не сообщай, — попросил Филиппов. — Добьешь сестру.
Пришлось вызывать Анатолий Николаевича.
Он в последнее время все труднее всплывал из теплого Аглаиного омута — и на сей раз Филиппов ждал его дня четыре. Все ж таки тесть всплыл. Сразу прошел к себе в запыленный и затемненный бункер кабинета, закрыл дверь и, не глядя Филиппову в глаза, попросил рассказать, что случилось.
Филиппов сообщил все, что узнал от Ольги: Колька переквалифицировался в сексопатологи, и к нему вскоре на прием пришла молодая дамочка, пожаловавшаяся на фригидность. Она ничего, ну совершенно, абсолютно, полностью ничего не чувствует в постели со своим мужем. Колька взялся за нее со страшным рвением…
— И, по всей видимости, вылечил! — хохотнула развращенная литературой и свободой Ольга. — И теперь хочет на ней женится. Он снял квартиру, но муж ее пока не дает развода.
— В общем, Анатолий Николаевич, неважный пример показали вы сыну, — сказал Филиппов, осмелев в роли старшего в клане, — и вы теперь и верните его к несчастной жене. Бросить дочурку трехмесячную — позор.
Тесть отреагировал вяло — но и всегда он стремился сохранять непроницаемое лицо — пообещал, что с Николаем поговорит, расспросил, как Марта.
— Марта — плохо, не спит, лихорадит ее.
— Своди к фтизиатру, — посоветовал тесть, — у бабушки, моей матери, был в юности туберкулез.
Вот оно, когда их темные пятна начинают прорисовываться, раздраженно думал вечером, оставшись один, Филиппов. Он вновь подмешал в валериану жене седуксена. Спали и дети. И туберкулез у них был, оказывается. И еще не то обнаружится. А я как козел отпущения должен тащить на себе всех: тестю можно устраниться и забыть о своих детях и внуках в объятиях бабы, сыну его, придурку, тоже позволено грудных детей бросать, а мне — больная истеричная жена, малые дети и — ответственность за каждого… А как бы вы, Анатолий Николаевич, запели, если бы я взял и уехал сразу после утверждения докторской в другое место с молодой и любимой женой?
Все планы по разрушению счастливого союза тестя с Аглаей разваливались, как песочные города: Женечка обсмеяла его попытку вернуть тестя с помощью взятки ее сожительнице — и Филиппов перестал у нее бывать. Пару раз он столкнулся с ней на лестнице, испытав оба раза неловкость: его тяготило теперь, что Женечка может, хихикая, рассказывать о его планах другим соседям, которые тоже не преминут поднять его на смех. Именно ее осведомленность и чувство, что он перед ней как бы раздет до несвежего исподнего, заставило его вплотную заниматься обменом. Хотя было и еще одно обстоятельство, толкающее его на переезд: близость его дома и дома Анны. Соблазн каждый раз после работы зайти к ней, а не возвращаться к себе в дом с вечно спущенными шторами, был так силен, что Филиппов понял: нужно, чтобы квартира была не здесь, в городе, а в Академгородке, рядом с институтом.
Пытался он подействовать на тестя и через его родственников: пожаловался брату — номенклатурщику, как дурно влияет на Анатолия Николаевича Аглая, укорачивает его жизнь. Брат (разговор был по телефону) отмахнулся — пусть старик доживает, как знает; Ирма Оттовна, не тем будь помянута, трудной была, он с ней намаялся — и долг свой перед кланом давно выполнил. Так же реагировали и все знакомые тестя: каждый, на свой лад, предлагал не трогать старика в его заслуженном семейном покое…