На улице было еще вполне светло — но почему-то я шла торопливо, оглядываясь — не идет ли кто за мной. Ничего определенного я не боялась — ни хулиганского нападения, ни преследования какого-нибудь подвыпившего сексуально озабоченного болвана, — но все время мне казалось, что мне что-то угрожает. Может быть, сказался сон: предыдущей ночью мне приснилось: за мной гонится мужчина с ножом, я бегу от него по улицам, он за мной, но внезапно, когда он почти настиг меня, появляется моя мама — она снится мне здоровой — и, увидев ее, преследователь исчезает. Снился мне и Филиппов — но я, проснувшись вспомнила лишь то, что и он был в моем сне, но что он делал или говорил, забыла.
Я шла слишком быстро и пришла рано, но еще с противоположной стороны улицы увидела Филиппова, который меня уже ждал. Он прислонился к серой неровной стене почтамта и читал газету. И едва я подошла, на меня глянули его веселые горячие глаза. У него было чудесное настроение: оказывается, он читал «Вечерку» — статью о нашем институте, а в статье два абзаца были посвящены лично ему. Он тут же прочитал мне их вслух — и засмеялся — в его смехе, в блеснувших по-цыгански зубах мне почудилось что-то зловещее. Впрочем, с детства я знаю за собой одну странную особенность — внезапно мое восприятие реальности по неясным мне причинам может резко измениться, как в кинокартине под влиянием особого освещения: вдруг все лица искажаются, в них проступают какие-то иные черты, пейзаж приобретает другие оттенки, даже голоса начинают звучать искаженно, словно их прослушивают не на той скорости, на которой они записаны природой… Это длится обычно минут пятнадцать — двадцать, и тело мое в это время становится приятно тяжелым, как при высокой температуре, меня начинает клонить в сон, а по коже пробегает легкий озноб. Потом все проходит так же неожиданно, как и начиналось.
Вот и сейчас я смотрела на искаженное зеркалами моих глаз лицо Филиппова и все его черты казались мне мрачными: и горящие потемневшие, как грозовое небо, тяжеловекие глаза, и изогнутый хищным клювом нос, и черные усы, шевелящиеся над узкими жестокими губами, и темная крупная родинка на запавшей голубоватой щеке, и зубы, сверкающие, словно лезвия… Мои ноги отяжелели, в голове началось шмелеподобное гудение, по телу полился странный жар, я не могла идти и плохо слышала, что он говорил мне… Но вот гудение оборвалось, я ощутила струйки пота, сбегающие между лопаток и поняла, что он предлагает пойти ко мне выпить чая.
Мы пересекли улицу, на углу, возле моего дома, стоял сгорбленный старик, одетый, несмотря на летнее тепло, в черное длинное пальто, старик глянул на Филиппова и, отвернувшись, тут же поплелся прочь. Его унылый вид произвел на меня тяжелое впечатление — я вообще обостренно реагирую на любые проявления человеческой дисгармонии: встретив горбунью, поспешно отвожу глаза, стараясь остановить скорее свой взгляд на цветке или веселой птице, купающейся в луже, чтобы и несчастной судьбы коснулось дыхание тепла и радости, ненормального стараюсь обойти, не поднимая на него взгляда, не потому что его боюсь, но чтобы не зацепить его сочувствием, как крючком — рыбу, и не потащить его за собой — отрыв будет страшно болезнен для него — пусть уж лучше плавает в своем кишащем призраками водоеме, защищенный от мгновенных и страшных для него прозрений чешуей отчуждения.
— Чего было от меня надо этому дикому старику? — Филиппов приостановился и посмотрел вслед удаляющейся сутулой фигуре. — Так глянул на меня — будто меня знает.
На краю облупленного фонтана, белеющего в садике моего двора, сидели два алкоголика. Возле них на траве полулежала ярко накрашенная женщина с испитым лицом и декольте, открывающем плоскую морщинистую грудь.
Филиппов, глянув на них, усмехнулся.
Мы поднялись по холодным ступеням, я достала из почтового ящика письмо от сестренки, поздоровалась с соседкой, спускавшейся с пятого этажа. Тетушки дома не было, и, когда хлопнула дверь, мама нажала кнопку звоночка — колокольчика (шнурок на спинке кровати оборвался и приглашенный электромонтер сделал для мамы кнопочку) — ей что-то было срочно нужно.