Филиппов остановился в прихожей; попав в полоску света, падающего из окна, и мошкара пылинок закопошились над его левым плечом. На миг все это — и звоночек мамы, и прихожая, полная старых шляп и вышедшей из моды кожаной обуви, и Филиппов, осажденный полком мошкары, показалось мне нереальным.
— Проходите ко мне, — сказала я, — сейчас будет чай.
Я зашла в комнату мамы и села возле ее постели на стул.
— Попить бы немного, — попросила она. От ее лица веяло тишиной снега — пронеси меня на руках по темной лыжне — откуда это? На белках ее глаз краснели лапки воспаленных сосудов. Красною гроздью рябина зажглась. Так у Цветаевой?
Я принесла ей сока — и она улыбнулась мне беззащитной желто-яблочной улыбкой. Любовь к ней и жалость охватили меня.
— Лежи, — сказала я, — отдыхай.
Кончик ее носа — тонкий и прохладный: я поцеловала ее — так и она, маленькую, целовала меня…
Филиппов сам включил музыку и сидел на диване, покачивая в такт ногой.
— Любите ли вы Вивальди? — Произнес он, когда я поставила на столик перед ним чашки и чайник. — Любите ли вы Вивальди?
Я уже поняла, что понравившиеся ему фразы он повторяет часто. И повтор каких-то ситуаций, тоже ему приятен. Возможно, и наши встречи были приятны ему именно ритуальным постоянством множества деталей: как всегда, вставал парок над крепким чаем, желтело хрустящее печенье в вазочке, звучала та же музыка, иногда брякал мамин звоночек.
Мы опять долго говорили Филиппов рассказывал мне о своей юности. В комнате быстро темнело, уже нельзя было разглядеть черт его лица, но я не зажигала света. За окном ворковали припозднившиеся голуби.
— Я рассердился больше всего на то, что целовались не мы, а голуби, — произнес он и резко притянул меня к себе. Его губы показались мне солеными, как морская вода, а от его кожи пахло как-то резко и одновременно приятно — почему-то я решила, что так пахнет муравьиный спирт. Поцелуй не понравился мне, будто его губы лишены были чувствительности, но запах его тела мгновенно опьянил меня. Все происходило будто не со мной, я видела откуда-то, словно из верхнего левого угла комнаты, как смуглый человек в полумраке пытается раздеть девушку, прижимая к своей, уже обнаженной груди, ее грудь… И в самый кульминационный момент я точно куда-то провалилась.
И вдруг прозвенел звоночек.
Растерянно я села на диване, осознав, что раздета, а рядом со мной — обнаженный полноватый мужчина.
Я даже не поняла, что у него ничего не получилось. Оказывается, мамин звонок уже требовал меня к себе третий раз. Он и помешал ему, наверное… По крайней мере, такое объяснение успокоило его и смазало бальзамом его самолюбие. Смешно! Ведь он мог бы ничего вообще мне не говорить — так легко было обмануть меня! Ведь у меня совсем нет опыта.
Потом мы оделись и пили чай.
Я пошла его провожать. На автобусной остановке он, как всегда, сел в такси.
Самое удивительное, что, когда, одевшись, я вошла в комнату мамы — она крепко спала, из ее бледного полуоткрытого рта стекала на подушку желтоватая слюнка… Неужели она так быстро заснула? Или я одевалась слишком долго? А может быть, у нас с Филипповым была слуховая галлюцинация?… Ой.
Но теперь мне будет сложно встречаться с ним — или нет?…»
27
Капало и капало, моросило и моросило, Филиппов сидел у себя в кухне, перед печатной машинкой и курил. Только что уехала от него Неля — и все с ней получилось без всяких осечек, должным образом. Неужели и в самом деле так подействовал вредный звоночек матери Анны? Или — он нахмурился — или незадолго до своей смерти заговорила его огненная Елизавета, что, если он даже и влюбится в кого-нибудь, то окажется бессильным, а без любви — пожалуйста?
В стекло капало и капало. И стекали, стекали, стекали вялые струйки дождя. Мерзкая погода. И тесть мерзкий. Оказывается, он возвращался домой только на три недели. Я, сказал, получил письмишко, в котором некая мадам сообщает мне, что у Аглаи есть молодой любовник. Это было, скорее, приятно мне, чем наоборот. Скажу так — даже польстило. И я решил, нужно ей съездить в пансионат, от меня, старика, отдохнуть. Хочет — пусть с ним, хочет — одна. И тесть так посмотрел на Володю, что у того точно жаба за шиворот прыгнула — брр, греховодник, шакал, волк, неужели догадался? Вчера Аглая вернулась и сразу тесть исчез из бункера, как дорогой экспонат из плохо охраняемого музея. Теперь уже вряд ли вернется. Полный провал…
И этот идиот Прамчук-младший тоже натворил дел. Не дала Люба ему согласия на развод, он возьми да ей и пригрози: не дашь, с помощью отца отберу у тебя дочку и спрячу, не найдешь! Обезумевшая Любашка написала заявление в милицию. Оттуда сигнализировали Филиппову. А он, простите, тут при чем? Но с милицией лучше не ссориться — пообещал им уладить конфликт в семье.