На Мишку станет много посылать — и на пропитание, и на одежду…
А тут Ольга со своим бредом!
— Пошутили и хватит, — сказал Филиппов, блеснув глазами. — Я люблю Марту и не хочу таких, оскорбляющих ее, пусть даже несерьезных, разговоров. Ты лучше найди себе отличного мужика! Кого там тесть устроил к себе? Что за фраер?
— Ну тебя и лексика, Володька. Сам ты фраер.
— Порядочный парень не позволит девушке за него хлопотать.
— А твоя карьера? — Съязвила Ольга.
— Совпадение. — Он выпил еще немного, глянув в окно: дождь и дождь. — Давай расскажу тебе байку. — Анатолий Николаевич часто потчевал собеседников всевозможными — иногда бесхитростными на первый взгляд, а иногда и сильно мудреными притчами, и Филиппов перенял эту особенность у него. — Слушай. Один мужик научился летать, а у него был сосед, Фома-неверующий. Вот мужик облетел вокруг церкви, народ столпился, вышел на крыльцо поп. Поп увидел и говорит: «Люди! Чудо!» А Фома ему: «Случайность». Ну, мужик во второй раз облетел вокруг церкви, народ опять возликовал, поп снова воскликнул: «Люди! Чудо!», а Фома скривился, сплюнул, говорит: «Совпадение». Ну в третий раз мужик облетел вокруг церкви, народ шапки ввысь покидал, поп руки в небо простер, закричал: «Люди! Воистину Чудо!», а Фома повернулся, шапку наземь бросил. «Привычка», — говорит.
— Ты это к чему? — не поняла уже захмелевшая Ольга.
— Ни к чему. Так.
Ночевать Ольга не осталась, позвонила своему хахалю, попросила заехать на машине, ее забрать. Приехал вскоре высокий, с простоватым лицом, вобрал Ольгу, растекшуюся по прихожей в огромные свои ручищи, это не тот, институтский, успел сообразить Филиппов, вынес из квартиры — и дождь смыл все следы, как пелось в популярной песне, нет не в песне, фильм такой был… Филиппов понял, что — пьян. Очнулся он на скамейке в парке, мокрый, замерзший и почти трезвый. Где-то неподалеку краснел глазок сигареты. Дождь перестал.
Филиппов тяжело поднялся, медленно побрел по влажной дорожке, то и дело в темноте попадая в лужи, пока не увидел фонарь и соседствующую с парком улицу. На ней желтели неоновые буквы: «Пионер». В этом кинотеатре работала когда-то Елизавета, а в этом сквере…А в этом сквере…Филиппов плюхнулся на последнюю на аллее скамейку — и глухо зарыдал.
И сразу, словно овеществленные образы его кошмарных снов, вылезли откуда-то два пропойцы, прилипли задами к его скамейке, дурнопахнущими губами стали бормотать какую-то несуразицу и клянчить выпивку, перемежая речевую невнятицу жалобами на тяжелое детство, один облапил Филиппову плечи и, гнусно задышав ему в ухо, попытался заскулить у него на груди. Филиппов, чтобы поскорее отвязаться от этих жутких ночных бесов, дал гнуснозадышавшему на водку — и тут же, точно магазин был прямо возле скамейки, под кустом, появилась бутылка, пропойцы оторвались от Филиппова и, отпав от скамейки, заплясали под выглянувшей Луной, пытаясь бутылку скорее открыть. И, открыв, почтительно передали водку Филиппову: он сделал два больших глотка, закашлялся, когда же через секунду, глянул на собутыльников — уже было утро, и рассвело, и он, совсем один, сидел на той же самой скамейке, напротив вывески «Пионер», а к нему, по аллее, от сизокрасного гравия которой шел легкий парок, приближался служитель порядка в синей форменной фуражке, так сказать.
Филиппов не стал дожидаться — и быстро вскочив, выбежал трусцой из парка. Так он бежал и бежал, перебарывая одышку, прямо до квартиры Анны и в семь утра позвонил ей в дверь.
Она то ли не удивилась, то ли, быстро все поняв, просто сразу его пожалела. Провела тихо в комнату, отпоила чаем. Была она в ночной — до полу — бледно-голубой сорочке с бантиком между маленьких грудей.
— А я, когда мент подошел, стал угрожать мне, говорю ему: «Гражданин начальник, чего вы собственно пристали ко мне, когда у вас на соседней улице только что трамвай переехал отряд октябрят?» А он мне…
Филиппов болтал и болтал, пока не заснул, медленно, уже во сне, сползая со спинки дивана. В уголках его губ запеклась белая слюна. Под глазами чернели круги. Одна нога согнулась в колене, отчего немного потертая джинсовая штанина обнажила несколько черных редких кустиков и синюю вену пульсирующую на щиколотке. От его носков шел тяжелый несвежий запах.
Очнулся он от бряканья колокольчика. Перед ним — на кресле — свернувшись в клубок — спала Анна, одетая во все белое: белые джинсы и белую рубаху мужского фасона.
— Вставай, мать звонит, — он потряс ее легонько за плечо.
Звоночек снова жалобно брякнул. Лучше бы свисток завела, почему-то подумал Филиппов, и то жизнь ее была бы повеселее — лежи себе да посвистывай. И тут же вспомнил. как в девстве прочитал» «Пеструю ленту» — и сильно-сильно напугался.