— Между прочим, у меня двухкомнатная квартира, — сказал он, — просто я той комнатой не пользуюсь, там у меня стоит мебель. Ко мне даже наведывались из бюро обмена, предлагали обменять с доплатой на однокомнатную.
— Вы это поосторожней, Василий Поликарпович, — подал реплику Иван, — всякого жулья сейчас полно. И почему вы мне ничего не сказали? Кто к вам приходил?
— Девушка из бюро, а с ней высокий мужчина в кожаной куртке.
— И что вы им ответили?
— Ответил, что пока обменивать не собираюсь, но подумаю. Они хотели еще раз зайти в эту пятницу.
— Может, и мне прийти?
Старик глянул на Ивана подозрительно:
— Незачем, — сказал он и быстро проковылял в кухню.
— Вот это история, — сказала я огорченно, — ключей у него нет, а свет в квартире горел.
Иван снова сел, любопытные искорки оживили его обесцвеченные алкоголем глаза.
— Не может быть! — Воскликнул он и улыбнулся окрыленно, как улыбается, наверное, страстный любитель кроссвордов, открыв «Вечерку» и обнаружив в ней желанную игру. — Когда это было?
Я пересказала ему все, что знала. Только о фотографии, найденной мной на полу, почему-то умолчала.
— В сущности, все это волновало меня очень мало, поскольку я считала, что у Василия Поликаповича есть ключи. — Добавила я растерянно.
— Надо сейчас квартиру осмотреть, — сказал Иван служебным тоном.
— Конечно.
Мы встали и пошли к дверям.
— Куда вы? — Окликнул нас старик.
— Сейчас вернемся.
— А мне значит нельзя знать, — старик явно обиделся, но Иван намеренно не обратил на него внимания Сейчас он сам чувствовал себя королем положения и униженность старика лишь подчеркивала его собственную высоту. Вообще их дружба напоминала мифологические отношения отца и сына, соревнующихся в перетягивании невидимого каната, и отец дотоле будет жив, пока хоть иногда, но он оказывается в противоборстве сильнее, и сын, чувствуя это, иногда уже и подыгрывает старику-отцу, но порой, осердясь, сам рвется к полной победе, но тогда какая-нибудь случайность все-таки спасает старика от окончательного поражения. Казалось бы смерть отца когда-нибудь должна положить конец их противоборству, но — нет: архетипный их поединок будет вечно продолжаться — тогда уже в психическом пространстве сыновнего мира…
…архетипный — это же слово из лексики Анны — откуда оно у меня?
Узкие глаза старика зажглись желтым азиатским огнем. Он повернулся к нам спиной и стал крутить ручку телевизора.
— Ладаном что ли пахнет, вы не улавливаете? — Спросила я Ивана, когда мы прошли через прихожую и встали, оглядывая большую комнату. — Или увядшими цветами?
Он покачал головой. Лицо его стал сосредоточенным — он словно помолодел.
— Ничего здесь не изменилось?
— Да вроде нет.
— А в спальне? — Мы заглянули и туда.
— И здесь все по-моему так же.
— Пройдите в кухню.
Я прошла. Солнечный луч играл на блестящем боку электрочайника. На клетчатом линолеуме медленно колыхались тени веток, наклоненных к окну Пожелтевший от времени кафель над раковиной оживляли несколько переводных картинок: яблоко, грибы и чашечка…
— И здесь, насколько я помню, все как было.
— Ванная, туалет?
В другой раз его подчеркнуто деловитый тон несомненно рассмешил бы меня: подполковник в отставке, пенсионер, он, как ребенок, был занят важной игрой, которая еще пять лет назад была его профессией. И все мы, взрослые, так, подумала я, а счастлив из нас тот, кому удается всю жизнь играть в любимую игру своего детства. Годовалому малышу нравится копать и тому, кто остался на его уровне (хотя и считается выросшим) приятно работать землекопом; семилетнему мальчишке нравится играть в сыщики-разбойники — и посмотрите вокруг — сколько их, семилетних взрослых, наиболее последовательные из которых так и продолжают прятаться и догонять, а другие просто читают детективы.
— В туалете никто не висит, — пошутила я мрачно, продолжая свои, как мне думалось, схематичные, но остроумные рассуждения. — И в ванной… — Я зашла в ванную комнату— и вдруг по спине у меня пробежали предательские «мурашки». — А в ванной…
— Что случилось? — Иван широко распахнул дверь и заглянул туда сам.
— Понимаете, — я показала на крючок справа от входа, — вот здесь еще несколько дней назад висело махровое полотенце.
— А сейчас…
— А сейчас его здесь нет, — договорила я, оседая на край ванны. Какие точные определения придумал народ, мелькнуло у меня в сознании, ноги и в самом деле — ватные, а голова гудит… гудит… гудит…
Но сознания я не потеряла. Или — на долю секунды. Край ванны холодил мои ноги, а горячая рука Ивана придерживала мне плечо.