— Дубровин, — поправил меня Иван.
— Они с ним сколько лет были знакомы?
— Да чуть ли не с детства.
— Я о таком не слышала.
— Значит, с юности.
— И кто он такой? Вы говорите — ее приятель?
— Я видел его несколько раз, а Василий Поликарпович неплохо знал. Он ведь опекал Анну.
— Кто? — не поняла я.
— Старик. — Иван помолчал. — И Дубровин как бы опекал. Иногда покупал ей продукты. По крайней мере, после того, как ее личная жизнь с художником не задалась и она вернулась домой.
— А может ключи у художника? Это как-то было бы оправданнее.
— Ну что вы! С художником она жила несколько лет назад… И при мне он не появлялся ни разу. Конечно, на всякий случай его стоит найти. Фамилия его, говорил Василий Поликарпович, то ли Бугаев, то ли Абдуев. Я уточню. А вот адрес Сергея Дубровина, точнее Сергея Александровича Дубровина, так как он уже далеко не мальчик, я вам принес. — И бывший эксперт-криминалист протянул мне листок. — Наведайтесь лучше вы. По праву сестры. А то — спугнем, если что. И позвоните мне.
Я проводила Ивана до лифта и вернулась к себе.
Что еще за Дубровин? Совсем забыв о том, что еще час назад страницы дневника вызывали у меня какой-то необъяснимый страх, я поспешно взяла записки и начала читать, надеясь узнать о загадочном посетителе пустой квартиры хоть что-то.
И сестра тут же помогла мне.
«Филиппов позвонил мне в два часа ночи, читал свою статью, написанную им для Академгородской газеты. Вообще он тяготеет к публичным высказываниям и выступлениям: если нужно рассказать по местному телевиденью про наш институт, всегда выбирают его. Между прочим, сразу после первой нашей встречи в коридоре, я увидела его по телевизору. И образ его как-то раздвоился: возможно, именно благодаря экрану, мне стало казаться, что один Филиппов — обыкновенный сотрудник, а показанный мне на экране второй Филиппов точно всплыл из глубины моей души — я так долго всматривалась в его лицо, не слушая его ответов на вопросы ведущей телепередачи, что он будто стал моим сновидным, пришедшим из глубины веков, может быть, из генетической прапамяти, образом — образом мужчины, которого могли любить мои прабабушки, или, еще вероятнее, я сама в одном из прошлых воплощений. Может быть, если бы я смотрела телевизор не одна, а с кем-нибудь, и не вечером, перед сном, его лицо не сумело бы приобрести надо мной такую магическую власть?
Сегодня я страшно не выспалась. И не только потому, что Филиппов разбудил меня, благо телефон всегда возле своего дивана, но еще из-за прихода Сережки, проторчавшего у меня до одиннадцати вечера.
С Сережкой мы вместе учились, правда, он пришел на факультет психологии после четырех курсов технического вуза. Кажется, он и в армии успел послужить, точно не помню.
Он женат: женился на своей соседке по площадке — она забеременела. Так что у него уже есть дочка. Потом родители его жены переехали в какой-то новый район, и Сережкина семья теперь живет от него далеко. Он так и не стал пока нормальным семьянином.
С ним мы друзья. Я люблю его как брата. Во мне заложено от природы желание иметь много братьев и сестер, но даже одну мою сестричку и ту увезли от меня! И вот, наверное, от одиночества, я так и привязалась к Сережке, мама которого, Ангелина Петровна, тоже меня любит и даже сказала мне, что у нее должен был родиться второй ребенок, скорее всего, девочка, но врачи запретили рожать, приказали прервать беременность.
— Моя дочь походила бы на тебя, — как-то шепнула мне она, пока Сережка готовил в кухне чай.
Еще когда я училась на первом курсе, а Сережка на третьем, мы с ним как-то вместе возвращались из института. Был холодный зимний вечер, Сережка не мерз в своем милицейском тулупе — он вообще любит старые вещи, однажды я иду по проспекту, слышу грохот — это едет развалина-мотороллер, а в нем перепачканный мазутом Сережка — ну лягушонка в коробчонке, да и только!
А вот я тогда замерзла, когда мы возвращались из института, и пока мы стояли у моего подъезда и глядели на звезды, а Сережка бормотал стихи, я страшно простудилась и потом провалялась две недели в постели.
Он, как Бемби, возникал из моего температурного забытья, с ним прилетал запах лесной малины и чая из шиповника. Это посылала мне его мама.
Вообще Сережке я доверяю как дневнику, и порой, вместо того, чтобы записать что-то, я рассказываю ему об этом вечером по телефону.