Минут через пять он, наконец, выпрыгнул из лифта — и тогда я позвала его: «Сергей!»
— Ой, простите, Даша, опоздал. Гаишник остановил, пришлось разбираться и, конечно, прилично дать!
О штрафе он сообщил скорее радостно, чем огорченно — может быть, в нарушении правил он видел признак похвального лихачества? Или хотел продемонстрировать мне, как легко способен расстаться с деньгами?
— Ну, куда едем?
— Вам лучше знать — куда. Вы сами предложили мне показать город…
Он улыбнулся хитровато — словно чему-то своему. Я поняла, что его занимает какой-то вопрос, если ко мне и относящийся, то не ко мне как молодой женщине, имеющей душу и тело, а как к объекту его полуслучайных, полулюбопытных размышлений.
Мы вышли из гостиницы, сели в машину и поехали по центру города. За всю поездку он ни разу не вспомнил о моем сходстве с Анной. И особой в нем скорби о ней я не почувствовала.
Была когда-то расхожая фраза, ставшая благодаря одной из классических советских комедий, юмористической: «Лондон — город контрастов». Была когда-то расхожая фраза, ставшая благодаря одной из классических советских комедий, юмористической: «Лондон — город контрастов».
Я не была в Лондоне, но, судя по фильмам, столица Великобритании вряд ли обладает такими контрастами, как горд Н, в котором рядом с суперсовременными кварталами уживаются — и это вблизи от центра! — развалины купеческих особнячков и сползающие вниз по крылу оврага к узенькой зловонной речонке полусгнившие деревянные трущобы. Вся эта архитектурно-градостроительная неразбериха производит впечатление следов разноплеменных кочевий: будто какое-то время здесь жили то одни, то другие сообщества людей, потом они снимались с места и уходили дальше, оставляя за собой покинутые жилища, такие же разноликие, какими были и они сами.
Дубровин, прокатив меня по центру, свернул возле некрасивого толстого моста, по которому неслись грохочущие грузовики, и, проехав метров двести по узкой бугристой дороге, остановился возле реки, чуть в стороне от каменной, пустынной набережной.
Выходить из машины мне не очень хотелось, но Дубровин, посмотрев на меня с той же хитроватой затаенной улыбкой, вышел из машины, обошел ее и, приоткрыв дверцу, буквально вытянул за руку меня на холод.
— Единственное, что в проклятых мегаполисах можно еще смотреть, — прокричал он, заглушая громыхание недалекого моста и свист ветра, — река! Правда, здесь в нее вывели горячую трубу — льют всякие помои, сволочи! — но из-за трубы вода не замерзает! В других местах лед лежит еще прочный — далеко до ледохода! Вот это да, смотрите! — Дубровин замахал руками. — Рыбаки во — о — он там сидят! Молодцы, жулики! Вот это жизнь! Так нужно и жить! Поймал себе рыбку на обед, съел — и счастлив. А ваши бабские потребности: квартира побольше, ванная теплая, рябчик в соусе, — все это от дьявола! Вся цивилизация работает на вас, на женщин, а цивилизация— зло!
Мне захотелось возразить, и даже скорее не оттого, что я была с ним не согласна — просто интонация, с которой он произносил слова, слышимые мной не раз и от других, к примеру, от любящего обличения Иванченко, требовала именно возражений, яростного спора. И понимая это, и не желая попасть на его крючок, я все-таки не удержалась и сказала:
— Вы тоже в неплохой квартире живете.
— Да у меня ничего нет! — Заорал Дубровин. — Все — не — мое! Мне нужна только палатка и ветка березы над ней, так сказать, для удовлетворения эстетической потребности, которая сильнее бывает, чем голод! Это вам подавай парижи, столицы, кино, видео и всякую другую порнографию духа! Вам — бабам!
Когда он вновь вернулся к антифеминистской теме, я поняла, что на главный крючок еще не попалась.
С моей склонностью все подвергать анализу, я часто задумывалась над особым типом людей, вызывающих у других людей раздражение и волнение весьма простым способом — нажимая в разговоре на несколько кнопок. Вот эти кнопки:
— в беседе с так называемыми думающими женщинами — женский вопрос;
— в беседе с невротиками-мужчинами национальный вопрос;
— в беседе с интеллигентами — политика;
— с примитивными женщинами — их соседи;
— с пожилыми женщинами — их снохи и т. д. и. т п.
Я не стала относить Дубровина сразу к людям-раздражителям — вполне возможно, что его крик и пафос объясняются просто тем, что его раздражаю или будоражу я, но разгадать его мне захотелось. Не стремление ли заинтриговать меня и двигало им? Кто он — просто шумный демагог? Или живущий за счет чужих эмоций холодный, бесчувственный субъект? Как мог он дружить с моей сестрой? Быть ее духовником, ее Санчо Пансо? Значит, у него доброе и преданное сердце? Или он лгал ей, притворялся — ради каких-то своих целей? Каких? Секса? Слишком примитивно…