Я стояла, вглядываясь в медленно скрывающийся в сгущающихся сумерках далекий берег: все те же индустриальные пейзажи, что и десять лет назад, когда моя сестра стояла здесь с еще молодым Дубровиным и он, размахивая руками, кричал ей, как плохо жить цивилизованно и как хорошо обитать в лесу, как герой Торо. Почему-то я была уверена, что Дубровин принадлежит к людям, сформировавшимся рано, причем раз и навсегда, и потому он, конечно, не изменил репертуара за эти годы.
Противоположный берег зажег огни, и светящиеся паучки то замирали на нитях кранов и труб, то вдруг начинали дрожать и расползаться… А мне уже казалось, что много раз подвозил меня Дубровин к реке и мы стояли с ним, иногда болтая, а порой молча, и мне почему-то было необходимо это полубессознательное вглядывание в туманную жизнь на чужом берегу, в ее мерцающие и тающие огоньки, и Дубровин не мешал мне прислушиваться к каким-то еле уловим движениям моей души, к ее тайной печали о далеком тепле, так и не долетающем сюда, на берег моего одинокого сердца.
Так вот почему он был мне необходим.
М н е!?
Я повернулась к нему. В темноте смутно белело его лицо, как нерастаявший снег… снег забвения. Боже мой, когда зазеленеет природа, когда небо распахнет свой синий парашют и я, ухватившись за стебель солнца, полечу над лугом вместе с тобой — с тобой? с кем? — когда ароматы трав и цветов завьются вокруг моей души стаями бабочек и стрекоз, когда соловей, соловей, соловей запоет, и я, выйдя на балкон и облокотившись о перила, буду жадно ловить его трели, ловить и отпускать, ловить и отпускать в небо, когда моя белокурая дочь… моя? дочь? выбежав из леса, протянет мне букет фиалок… тогда я…
— Я хочу на вас жениться, — вдруг сказал он, наклонившись ко мне так сильно, что стало страшно — вдруг он упадет. Но он сумел удержаться, у хватившись за машину.
— Вы с ума сошли, — сказала я. — ну и юмор, простите…
— Я серьезно, — сказал он, — уедем в деревню.
— В деревню? Хорошо, конечно. Но я вряд ли смогу.
— Я не смог жениться на Анне, но вам от меня не убежать.
— Глупости, Сергей! — Я засмеялась, открыла дверцу машины и упала на заднее сиденье. Моя рука вдруг потянулась к полочке и вытащила пачку сигарет.
— Курите, — Дубровин тоже сел в машину и поднес к моей руке зажигалку с горячим пламенным язычком.
— Я не курю. — Я удивилась и убрала сигареты обратно.
— Она курила. — Язычок спрятался, едва не облизав мои пальцы.
Машина мягко тронулась с места — и через двадцать минут я уже была у себя в номере и пила пакетный чай, а Дубровин, поднявшийся ко мне вместе со мной, разрезал и очищал яблоки.
34
Марта, растрепанная, в незастегнутом халате, сидела на ковре и разбирала какие-то старые письма. Она сидела на полу и груду писем разбирала… Откуда это? Филиппов постоял возле нее, ощущая внезапно нахлынувшую ревность к ее незнакомой ему прошлой жизни, в которой его еще не было, а вились возле Марты какие-то поклонники, сочинявшие для нее любовные послания… Дураки. У всех потом все одинаково. Да, Тютчев. И с Анной будет так же скучно? Он наклонился и поднял с пола чуть смятый в углах листок, исписанный крупным почерком.
— Не трогай! — истерично взвизгнула Марта.
— О, господи, — Филиппов даже вздрогнул, — что с тобой!? Я не собираюсь ничего читать.
— И не бери!
Филиппов бросил листок на ковер, резко повернулся и вышел из комнаты. Он почти всегда возвращался домой поздно, когда дети спали. Обычно Марта лежала в ванной — или тоже спала. Что с ней сегодня? Вспоминает, несчастная, о ком-то, думает, наверное, с ним было бы лучше. Ревность превратилась в занозу досады. Филиппов прошел в кухню, заглянул в холодильник, приоткрыл крышки кастрюль, стоящих на плите. В одной оказалось картофельное пюре, во второй — еще теплый, сочный гуляш. Вообще-то Марта готовила неважно: каша у нее всегда подгорала, мясо получалось жестким, а суп или слишком жирным или пресным. Но сегодня и гуляш, и пюре, и салат, оказавшийся в холодильнике, все получилось вкусно. Наверное, когда Марта занималась обедом, представляла, глотая слезы, что готовит не Филиппову, а какому-нибудь белобрысому подростку, так и не выросшему в ее воображении и оттого не запыленному бытом.