Верный Дубровин. Когда я попросила его пойти завтра со мной показывать квартиру, он согласился мгновенно. Буду помогать вам во всем, сказал он, растягивая рот в улыбке, в чем смогу. И в самом деле, в его мимике было что-то клоунское: рот смеялся, а глаза печально и скорбно вопрошали. О чем? Кого? У меня мелькнула подозрительная мысль: не прячется ли за его гротескным выражением чувств заурядное бесчувствие? Клоуны, шуты и пародисты принадлежат миру кривых зеркал. И в моей реальности, стремящейся к ясности и прозрачности, им нет места. Кривое отражение — пусть самое насмешливое и озорное — только разновидность тени, не способной существовать сама по себе. Но и жалкое высокомерие шута, и вызывающий мазохизм клоуна, и самоуверенная вторичность пародиста не таят, как мне кажется, той запредельной глубины, которыми наделены тень и зеркало, поскольку они обращены к зрителю и только к нему, и его признания — пусть в форме отвержения и даже насмешки — страстно жаждут. Тогда как самопародия даоса обращена к собственному отражению и потому, точно змея, кусающая свой хвост, скрывает под собой вечный символ.
Так или почти так думала я, сидя в машине Дубровина, который заскочил в магазин, оставив ключ в пятаке зажигания. Ключик серебрился, как сосулька, казалось, сейчас он растает и стечет на пол — кап-кап… И Дубровин растает. И город, в котором я торчу, никому не нужная и отчужденная даже от самой себя, исчезнет как повторяющийся сон, из которого долгими ночами так трудно было выбраться.
Мы ехали с Дубровиным показывать квартиру. Быстрее, оказывается, было дойти пешком. В те три квартала, что отделяли гостиницу от моего старого дома, уместилось пунктов пять, куда Дубровину нужно было заехать. Последним оказался небольшой универсам, находящейся прямо напротив арки, и легче было выйти из машины, перебежать через дорогу и открыть дверь подъезда, чем сидеть, тупо уставившись на готовый пролиться весенней водой маленький ключик, ожидая Дубровина. Но когда он появился, неся целые пакеты всевозможных деликатесов и, запыхавшись, объясняя, что он придумал отметить наше с ним знакомство после того, как мы покажем квартиру клиенту, его задержки и суетливость я легко простила. В этом сумрачном городе мне всегда недоставало именно праздников. Так пусть он будет. Пусть даже устроенный Дубровиным, который окажется только тем, кто доставляет приятное, не занимая ни души, ни ума, ни воображения, как веселый и присевший зачем-то за соседний столик ресторанный метрдотель. В принципе мое любопытство к Дубровину объяснялось только тем, что он был так близко дружен с сестрой. На вечер я могу об этом и забыть. И просто посидеть, просто поболтать, просто посмеяться и вкусно поесть. Разве так уж плохо?
На этот раз квартиру смотрела женщина. Она не стала вдаваться ни в какие детали: ни ремонт, ни перекрытия, ни старый кафель в ванной ее не интересовали, она обежала квартиру, просвистев фалдами кожаного пальто, хлестнувшими по светлым обоям коридора, и, остановившись напротив Дубровина, быстро проговорила:
— Я согласна. Сколько? — Женщина, явно, экономила слова. Интересно, к деньгам она относится так же?
— Не я продаю, — сказал Дубровин. — Вот хозяйка
— Ну и?
— Я назвала сумму.
— Ммм. Подумаю
— Покупательница простилась и вылетела из квартиры.
Я прошла в комнату и устало села в кресло. Никогда не уставая на работе, способная, гуляя, пройти пешком почти все центральный улицы и проспекты, я буквально валилась с ног, едва начинала заниматься этой заклятой квартирой. Наверное, ее продажа требовала от меня слишком больших эмоциональных затрат.
Дубровин стоял в дверях, глядя на меня пристально: на миг с него спала неестественная гротескность. Маленький и жесткий тиран, напоминающий… кого? Роберта Эйхе. Так подумалось мне. Впрочем, все — чушь, человека не объяснить.
— Как вы думаете, Сережа, — заговорила я, почти беспомощно, — мы продадим квартиру?
— Вы продадите. — Он заменил «мы» на «вы», но не случайно — какой была моя оговорка — а намеренно: выделил голосом и сопроводил убедительным взмахом руки.
— Эта женщина купит?
Он пожал плечами.
— Хоть бы купила, — вздохнула я. Мне хотелось пожаловаться на свое одиночество здесь, и поделиться с ним страстным желанием уехать как можно скорее, и даже рассказать ему о Максиме, с которым все получилось так нелепо….
Уже на следующий день я знала, что совершила ошибку, приоткрыв Дубровину дверцу в свою личную жизнь и дав ему возможность увидеть: с Максимом, возможно, только временный, но разрыв, и сейчас я совсем одинока. Это подействовало на него как сигнал пистолета для бегуна: он рванул за мной следом, поставив целью разрушить здание наших отношений с Максимом, и так, на последнем этапе строительства, внезапно давшее трещину, — теперь до основания!