Я вышла из кладбищенских ворот. Димы не было… Прислонившись спиной к березе, в шуме которой мне слышались приглушенные голоса тех, кто лежал за оградой, и провожая взглядом бегущие мимо машины, я хотела заплакать. Но глаза точно засыпало сухим песком.
И почти каждую ночь я просыпаюсь, потому что мне слышится плач грудного ребенка
39
Я чувствовала огромное облегчение: билет в кармане, сегодня вечером я улетаю. Оставляю Дубровину ключи от квартиры — пусть занимается продажей, а найдет покупателя, я сразу прилечу на два дня, ладно уж. Он повезет меня сегодня в аэропорт. Четыре дня с Дубровиным — это, если хотите, (я обращалась к невидимым зрителям. Привыкла, работая в театре!) крохотный курортный романчик, от которого, если он вдруг затягивается, начинает слегка мутить, как от пряных духов. Правда этот курорт как-то подозрительно смахивал на семейный склеп, в котором я почему-то решила немного отдохнуть от столичной суеты. А так — все вполне. И «Шампанское» было, и соленые поцелуи, и поездки, и полусумасшедший бред случайного возлюбленного, почему-то в пылу страсти называвшего меня именем своей любимой, покинувшей сей мир… Имея билет в кармане, я могла и иронизировать!
Говорят, в Египте Город Мертвых — он, кстати, называется как-то иначе — уже давно заселен живыми. В нем есть и электричество, и телефоны.
Так что можно говорить актрисулькам, что я побывала в Египте. Это мой скорбный юмор. Но все-таки — юмор! Я улетаю! Домой! Прости, сестра, я дочитаю твой дневник дома и тогда, еще раз приехав в Н, выполню твою просьбу. Мне и самой хотелось бы повидать Филиппова, не могу сказать, что он вызывает у меня хоть какую-нибудь симпатию, но посмотреть на человека, к которому ты испытывала такое сильной — и роковое, по твоему же собственному определению, огромное чувство. Прости, но я, вслед за Толстым, считаю, что любовь — это вера. Или… Или что-то… Я случайно повернула голову и глянула в окно: белый голубь секунду смотрел на меня через стекло, потом вспорхнул и взмыл ввысь.
…другое?…
Но раз этот человек способен был у тебя вызвать такую веру в свою любовь к нему, значит что-то в нем было.
Я пошла в ванную комнату, приняла душ, поправила косметику.
А может, ничего такого в Филиппове и не таилось; все было только в тебе самой, сестра. И твоя жизнь, и твоя любовь, и твоя смерть. Ты случайно попала в наш мир и, не имея сил врасти в его отравленную химией и техногенными отходами, больную, но все еще целебную землю, зацепилась за ветки дерева, как сверкающая на солнце паутинка, а потом тебя подхватил и сорвал вихрь, и дождь прибил тебя к поникшей траве… Вот и вся история. Когда-то отец поделился со мной, что первая беременность матери вызвала у него чувство протеста: он хотел еще подышать воздухом молодости, допить до дна бокал с пузырящейся веселой свободой, а тут такая досада — беременность, женитьба, пеленки, детский плач. Не сильно жаждала родить тебя и наша мать. Она легла в больницу, чтобы прервать беременность, но оказалось, что у нее и у отца проблемы с резус-фактором. Врачи настояли: надо рожать. Так ты и появилась на свет.
Может быть, на самом-то деле, та крошечная капля, что была тобой, и не очень жаждала развития в человеческую особь? Может быть, она танцевала с другими каплями-галактиками, то отделяясь от них, то образуя с ними единый узор, не ведая печали воплощения. И когда неведомая сила — сила физического притяжения мужчины и женщины — сорвала ее с ее безмятежного космического пути, она вряд ли ощутила восторг, ведь оказавшись в замкнутом пространстве и, все укрупняясь, и принимая иную форму, она отпадала от небесной грозди — и, пугаясь, принимала материальную форму, столь же чужую для нее, как вся наша жизнь. И Филиппов просто выполнил твою волю, сестра. Только помог тебе вернуться. Он подтолкнул тебя, но ты именно в таком толчке и нуждалась. И потому все его так называемое отрицательное «Я»— только воплощение замысла твоего внутреннего режиссера. Филиппов и д о л ж е н был быть именно таким. Такого Филиппова ты и выбрала, сестра.
Прости, я как бы побыла тобой, короткое время общаясь с Дубровиным и с твоим хромым старым соседом. Дубровин мне много рассказывал о тебе. И теперь мне кажется, я п о н я л а тебя, и потому от власти твоей души освободилась. Романтизм, а ты вся из романтизма! — это всегда признак слабого чувства жизни. Какой-то неправильный резус заставил тебя родиться, сестра, но душа твоя так и не смогла обрести земных корней.