Впрочем, я не оправдываю Филиппова как отдельную от тебя особь. С твоей статьей он поступил просто классически. Если он и потом ставил тебе палки в колеса, не пропуская возможности с тобой переспать, он просто негодяй.
Стукнув легонько в дверь, вошел Дубровин.
— Как настроение? — Вскричал он. — Небось, надеешься упорхнуть?!
Мы перешли на «ты», и все последние дни я и в самом деле чувствовала его своим старым — старым знакомым… Но сейчас я, видимо, уже смогла отстраниться, как от холодного города Н, так и от Дубровина, вдруг сейчас увиденному мной совсем в ином свете. Я даже удивилась, как с этим субъектом, похожим на заведенного узкобородого чертика, выпрыгивающего из коробки, я могла… могла быть на «ты». Нет, и на «вы» к нему обращаться было невозможно: только сумасшедший, будучи взрослым человеком, способен вести разговоры с игрушечным чертенком. Может быть, когда я летела с ю д а мне подарили коробку в самолете? Нет, не помню. Или я сама ее зачем-то — от скуки, наверное, — приобрела у стюардессы… И самолет только-только приземлился, и я вместе с ним, а все, что происходило здесь: фотография на паласе и исчезнувшее полотенце, хромой желтый Василий Поликарпович и кривозубая княгиня, продавшая мне книжонку с говорящим названием, все приснилось мне, пока я летела, держа на коленях откуда-то взявшуюся яркую коробку… А! Она появилась потому, что на экране в салоне шел, заглушаемый ревом двигателя, доисторический, но по-прежнему смешной фильм «Бриллиантовая рука»… И то, что коробка с чертенком оказалась у меня на коленях — тоже сон.
Я и в самом деле уже сидела в салоне Ила и, пристегнувшись ремнем, ждала, когда нам сообщат, что сейчас самолет начнет набирать высоту. Дубровин — да и был ли он? — наверное, уже мчался на машине в свой панельный и одинокий рай, похожий на кемпинг бродяг. Прощай. Я побывала в своем сновидении, я побродила, как призрак, между старых серых домов, а теперь улетаю.
Внезапно меня удивил глагол «улетаю» — он, не снабженный в моем внутреннем диалоге с собой, обязательным дополнением, показался мне вдруг столь же нереальным, как и все остальное, остающееся за стеклом иллюминатора. Нет, поправила я себя, это душа может улетать п р о с т о т а к, а я — я всего лишь на самолете. А моя душа…
И тут я вновь ощутила сильнейшую слабость. Сначала я не могла понять, что со мной происходит. Будто мое тело сопротивляется властному желанию моей души вернуться обратно в город Н. М о е й душе? Нет! Т в о е й, сестра. И не только тело мое ведет изнуряющую борьбу с властью твоего стремления возвратить меня в город-сон, но и моя душа из последних сил пытается ухватиться за ростки любви, чтобы удержаться… Максим! Но я вижу — своим внутренним взором — как медленно он поворачивается ко мне спиной. А голос стюардессы между тем, прорвав неровное гудение, равнодушно предлагает нам покинуть самолет и ожидать в аэропорту дальнейших известий.
— Что? Что!? — Я обращаюсь к соседу-пассажиру. — Почему?! Куда?! — Но он мертв. Я оглядываю салон. Они все мертвы!
Но тогда почему они встают и идут к выходу. Я продолжаю сидеть, вцепившись в пряжку спасательного ремня белыми пальцами. Я смотрю на мои руки — это не руки живого человека! Я… Я… Где я? Может быть, самолет потерпел крушение? Нет, что-то было не так Ты уехал, Володя, ты внезапно сбежал. …куда сбежал? не помню. Не помню. И я сделала последнюю запись в Истории нашей Любви. И… вспомнила. Был долгий полет по какому-то огромному туннелю, а потом я вырвалась в слепящий свет — и мне стало так легко, так чудесно… Лицо мамы… Мамы… Лицо тетушки Александры…
Но где ты? Помнишь, ты обещал мне, что мы не расстанемся никогда? И страшная тоска овладела мной. Я лечу за тобой, Владимир! Я не могу быть без тебя! Ты дал мне слово, что никогда мы не расстанемся, что ты отправишься вслед за мной, куда бы я не уехала.
Я стала пытаться найти туннель, чтобы вернуться за тобой, Владимир, но он маячил впереди и тут же исчезал, едва я подлетала к нему (так вот откуда наши сны о полетах!). Вновь я устремлялась к нему, но сияющие клубы облаков закрывали его, а едва я подлетала к ним, таяли и, растворившись, оставляли вместо себя только ясную прозрачность безмолвия…
Измучившись от бесцельного поиска, я заснула. Наверное, я плакала во сне, потому что вдруг меня окликнул сочувственный голос моей сестры, — ей снилась я, — и она утешала меня и гладила по длинным волосам, а я рассказывала ей о Владимире, и опять плакала… — Помоги мне, сестра, — просила я ее, — верни мне Владимира! Я жду его и не могу дождаться! Выполни мою просьбу — и тогда твоя любовь будет счастливой.