— Та тут же, Сергеич, — как всегда у казаков, словно бы понимая любую просьбу с полунамека, улыбнулся молодой подъесаул. — Все на раз принято, кунака не уважить большой грех. Доставим на линию, возвернем в горы, так что никто и зуб ему не покажет!
Я надел на голову подаренную папаху и… фактически не снимал ее до самой смерти. Кто-то из столичных острословов так и обзывал меня впоследствии в газетах — «князь в папахе». Было ли мне это обидно? Ни разу! Да и каждый из тех, кто с казаками и горцами прошел, пусть самый короткий и честный, путь в горниле кавказских войн, прекрасно знал ценность такого подарка…
Абрек мог легко отдать своему гостю любое оружие, вручить поводья кабардинского коня, всякое серебро, золото, собственную саклю — это было для него совершенно нормальным, ибо жил он жизнью короткой, от набега до набега, и к земному богатству ничем не привязан. Но отдать свою папаху, оставшись с непокрытой головой, — сие являлось актом невероятной жертвенности! Взамен я не задумываясь оставил ему свою английскую лошадь.
После боя караван наш простоял еще часа два, а то и более. Нужно было восстановить строй, помочь раненым, уложить на телеги убитых. Хоронить на месте не представлялось возможным, требовалось поскорее добраться до Тифлиса. Из города уже спешила помощь: отряд грузинской милиции привез врача и организовал дополнительную охрану.
По скорому осмотру на груди и плечах у меня нашлись семь порезов и две рваные дырки от пуль. Ни одна, впрочем, не была серьезной, разве что угол рта моего с левой стороны кровоточил очень уж сильно. Старенький врач обработал ранки спиртом, но небольшой шрамик так и остался у меня до сих пор, скрываемый лишь временем усами и бородою.
…Уже по въезде в город настало нам время расстаться с храбрым другом Ермовским. Мы дважды обнялись на прощание, и он передал мне небольшой плоский сверток; не касаясь стремени, взлетел в седло и пустился догонять свой маленький отряд. Я же помахал ему вслед, развернул холщовую ткань и невольно ахнул…
Там был обломок черкесской шашки. Черная рукоять из буйволиного рога и на длину ладони сам клинок. Вот только он был не обломан, а словно бы откусан: на самом конце четко читались следы клыков крупного зверя.
— Кто на такое способен? Разве что медведь, тигр или лев, — рассеянно пробормотал я, автоматически касаясь языком затянувшейся ранки в углу рта, заворачивая странный подарок обратно и убирая его во внутренний карман пальто.
Я никогда не был глуп и понимал, что случайный товарищ мой поступил как единокровный брат, тихо и без лишних слов вернув мне ту самую улику, которая, возможно, могла бы в свой час свидетельствовать против меня.
Так вот он не приберег ее себе, не пытался выпросить денег, не сдал ученым умам в столицу, не поспешил жаловаться на оборотня в Святейший синод. Ермовский наверняка видел, как кто-то из горцев рубанул меня шашкой в лицо, и был свидетелем того, как львиные клыки мои изломали сталь! Но это навеки останется между мной и им…
В Тифлисе в один лишь вечер мне довольно легко удалось снять квартиру на берегу Куры, близ Сухого моста, пользуясь рекомендательными письмами гражданской жены моей. Но нет, это вовсе не значило, что передо мной были открыты двери всех дворянских родов древнего Сакартвело.
Скорее наоборот: будучи народом христианским, грузины с огромным почтением относились к авторитету церкви. И то, что мы с княжной, имея двух дочерей, не можем сочетаться браком законным, позволяло лишь оказывать мне минимальную помощь, но никогда! — ни за что! — не подавать руки!
И как ни странно, это совершенно не мешало им пить со мной…
Довольно лишь было спросить любого торговца вином на рынке, кто лучший производитель того же саперави (что в переводе значит и поэтичное «кровь земли», и простецкое «красный цвет»), как мне тут же выдавали с десяток виноделов в самых ближайших районах Тифлиса.
Но я-то хотел не просто закупиться редким вином, а буквально понять лозу и ее ток, быть может, даже саму душу вина, и вот за этим нужно было ехать уже в Кахетию. Куда же еще⁈ Какой истинный грузин не признает приоритета кахетинских вин над всеми прочими? Нет таких!
Кахетия… Славная равнина, перемежаемая резьбой невысоких склонов, страна лучшего грузинского вина, так как сама земля кахетинских предгорий не принимала пшеницу, но отдавала взамен такой виноград, о котором можно было разве только мечтать даже французам.
Разной лозы, разных сортов, разного времени вызревания, разного отношения к солнцу и дождю, разных вкусов, разного наполнения — казалось, вино здесь родилось раньше человека! И любой настоящий грузин, как тогда, так и в любое время нынешнее, признает, что красная кровь в его жилах наполовину состоит из саперави и мукузани…