– И если я соглашусь и подпишу договор, мы расстанемся и я вас больше не увижу?
– Расстанемся – да, а вот насчет увидеться… это от многих обстоятельств зависит, господин Кинто…
– Еще кофе? – спросил Флик, изображая угодливость.
Я покачал головой.
– И подпись – это всё, что от меня требуется? Даже если я не верю ни в Бога, ни в дьявола, ни, само собой, в душу?
Флик криво усмехнулся.
– Поскольку Россия, – сказал он, – существует только потому, что ею управляет сам Господь Бог, то без дьявола у нас никак не обойтись.
– Но если я не верю в существование души, значит, у меня нет и не может быть этого товара. Это вас не смущает?
– Ничуть, – сказал Фосфор. – Существование души никак не связано с верой в Бога или дьявола. С таким же успехом вы можете не верить в электричество, господин Кинто, однако оно существует, и ему всё равно, верите вы в него или нет. Души вы не теряли, следовательно, она у вас есть, и она есть часть природы. А у природы нет никаких намерений в отношении человека – ей на него плевать, как плевать ей на ежей, египетские пирамиды или Гомера. Мы исходим из того, что наш хозяин нуждается в том электричестве, которое содержится в вашей душе. Вот и всё.
– И что же, после этого стану я кем – демоном? бесом?
– Статус людей вроде вас обсуждается давно, но пока ясно лишь одно: разумеется, вы останетесь человеком, но с некоторыми… м-м-м… усовершенствованиями… так сказать, пройдете апгрейд и получите кучу возможностей, о которых другие белковые существа могут только мечтать…
– И все-таки! Я стану кем – злодеем? Негодяем?
Фосфор жестом пригласил меня к столу.
Мы пробрались через мешки с мусором. Фосфор уселся в кресло, мне Флик принес стул, предупредив, что одна ножка у него товосеньки, то есть шатается, но я могу не беспокоиться.
– Миллионы людей, – проговорил Фосфор, не сводя с меня взгляда, – которые никогда не подписывали договора с дьяволом, в повседневной жизни творят такое, что дьяволу и не снилось. Видите ли, мы в каком-то смысле сила дохристианская: Афины нам ближе, чем Иерусалим. Греки понимали, что жить надо красиво и мудро. Красота заменяет бессмертие, а мудрость помогает смиряться со смертностью. Грекам хватало своего мира. Христиане же страх смерти попытались преобразовать в надежду на спасение души. Всё бы ничего, но они не довольствовались своим кругом и своей верой – они постарались обратить в эту веру весь мир. Они уничтожили свободу выбора, навязав вместо Пантеона Церковь. Есть в этом что-то нездоровое, некрасивое и немудрое, что-то им-пе-ри-а-лис-ти-чес-кое, замешенное на нестихающем страхе…
– Ну да, – пробормотал я, не понимая, куда он клонит.
– И еще одно важное уточнение. – Фосфор подался вперед. – Дьявол не борется с Богом – он Ему служит. По воле Бога мы испытываем человека, а если надо – наказываем. Вы же, наверное, слышали, что Дьявол – палач Бога?
– В вас говорит обида на то, что в этой империалистической системе вам отведена не самая завидная роль?
– Быть эксклюзивным палачом Бога, вызывающим такой же трепет, как сам Бог, и восседать слева от Него – вы называете это не самой завидной ролью? Хм. – Фосфор покачал головой. – И при этом, господин Кинто, нам удалось остаться хранителями красоты и мудрости, хранителями культуры, которая, по нашему убеждению, глубже и прекраснее, чем цивилизация. Если граница между светом и тьмой существует, то это лишь потому, что мы, демоны, поддерживаем эту гармонию со своей стороны, поскольку, как известно, мы сохранили часть природы ангельской…
– Кажется, я начинаю уставать от вас, дети гармонии…
Фосфор усмехнулся.
– Но все-таки – и все-таки! – хотелось бы понять, почему вы выбрали меня? Именно меня? Чем моя душа – если она существует – важнее и дороже, чем душа полицейского, торговки мороженой рыбой или президента России?
Фосфор снова подался вперед и понизил голос:
– А помните тот день, когда вам исполнилось десять лет? Мать купила торт с огромной масляной розой, а отец прислал с Семипалатинского полигона кристалл, прекрасный кристалл, переливавшийся всеми цветами радуги? Помните?
Черт, эти люди знали обо мне такое, что не знали никакие ЦРУ и ФСБ.
– Допустим, – промямлил я растерянно.
– Этот день, однако, стал знаменательным по другой причине. Дело не в масляной розе и даже не в кристалле – дело в собаке. Эту собаку вы запомнили на всю жизнь, не так ли?
Я молчал.
– Вы пошли гулять, и вдруг у цветочного магазина на ваших глазах машина сбила собаку. Вы попытались сделать ей искусственное дыхание… но она умерла.