Что остается?
Другая комната.
Книга.
Память.
Ивовые заросли, наконец…
– А меня видишь во сне?
– Нет, – сказал Полусветов. – Я надеялся, что дьявольские возможности позволят мне управлять сновидениями, – но ничего подобного. Сны рождаются где-то глубоко внутри, где-то в темных закромах дядюшки Фрейда. Это как будто блуждающая программа, которая живет по своим правилам, по принципу «что хочу, то и ворочу», и ничего с ней сделать нельзя. У разума – сто комнат, из них, наверное, половина тех, о которых он и не подозревает. Но тут – сто первая комната. Да ты наверняка и сама об этом догадываешься…
– Наверное… У меня нет прошлого – как отрезало, поэтому вижу я всегда одно и то же… даже не вижу, а как будто переживаю… Не понимаю: то ли убегаю от чудовища, то ли догоняю его, – но остановиться не могу. В правой руке у меня конец веревки, которая то натягивается, то провисает, но никогда не падает наземь. Не знаю, кто или что там, на другом конце веревки, овечка или дракон… но сама мысль о том, чтобы остановиться, подтянуть веревку к себе и взглянуть на то, что тащится за мной, приводит в ужас. Я то ускоряю бег, то замедляю… поначалу сворачивала только налево, потом стала сворачивать направо, направо, только направо, потом снова налево, и на следующем углу – опять направо… Не понимала, как устроен лабиринт, страх пульсирует в голове, мешает думать, и я уже и не помню, когда превратилась в испуганное безмозглое животное… за меня думают – мышцы и сухожилия, альбумины и фибриногены, ноги и руки… несусь вперед, прочь от ужаса… этот ужас завладел мною, но пока не сожрал… прочь, скорее… Радуюсь, что лабиринт сложен, запутан, а не прост и прям: бега по прямой я точно не выдержала бы, и то, что привязано к веревке, то, чего я боюсь, чего не вижу и не хочу видеть, настигло бы меня и уничтожило… В этом темном лабиринте, в этой кровеносной системе ужаса меня спасает только незнание, заставляющее мчаться, не чуя под собой ног… счастливая слепота, жизнеспасительное незнание… Бесконечный бег по бесконечному лабиринту – откуда только силы берутся… пока берутся… – Она помолчала. – Больше всего я боюсь узнать, чтó там, на другом конце веревки: мерзкий дракон или безобидная овечка. Мысль о безобидной овечке – она совершенно деморализующая, обессиливающая, и я гоню ее от себя, гоню, чтобы не рухнуть в темноте на холодный пол, не рухнуть, не замереть, содрогаясь, глотая воздух и отчетливо понимая, что последним звуком, который я услышу в своей жизни, станет хруст моих костей под когтистой лапой исполина, и больше ничего не услышу, но ни за что не выпущу из рук веревку…
Кора прижалась к нему.
– Одно и то же, одно и то же каждую ночь… Что ж такого я натворила в прошлой жизни?
– Когда-нибудь, может, и узнáем. Наверное, надо бы записывать свои сны – на бумаге всё не так страшно…
– А что за дельце ты хочешь провернуть? – помолчав, спросила она.
– Дельце?
– Ты вчера говорил, что у тебя тут осталось какое-то дельце.
– А, да… Хочу встретиться с человеком, который убил Лаванду.
– Месть? – Корица нахмурилась. – Ты хочешь отомстить убийце?
Полусветов пожал плечами.
– И как ты это сделаешь? Убьешь его? Превратишь в жабу?
Он вздохнул.
– Банда называлась карасом – ее создатель по фамилии Карасев любил Воннегута. Но вскоре его убили, а заправлять всем стал его сын по кличке Карась…
Кора рассмеялась, но тотчас спохватилась.
– Извини.
– Да что там, в самом деле смешно. Вот этому Карасю Лаванда и отстегивала ежемесячно 20 % за крышу для кафе. Платила она, насколько я знаю, всегда аккуратно. Значит, дело было не в деньгах. Может, что-нибудь на почве секса… не знаю… Однажды вечером Карась со своими бандитами явился в кафе сразу после закрытия… сначала они слесарным молотком раздробили ей колени, а потом топором отрубили обе ноги… Лаванда умерла от болевого шока… кафе сожгли…
Корица слушала, замерев и онемев.
– Все знали, кто это сделал, но молчали. Обычная, в общем, история. О Карасе рассказывали страшное – он был убийцей с ледяной кровью. Наслаждался муками жертв… особенно нравилось ему наблюдать за мучениями женщин. В полиции мне сказали, что всё о нем знают, но не располагают доказательствами. Он даже улицу переходил только на зеленый. Король, говорил он, переходит на зеленый не потому, что так положено, а потому, что ему так угодно. Это тоже я узнал от полицейских – они, как мне показалось, даже немножко восхищались Карасём…