Однако гораздо более интересным является сам факт обращения культуры новейшего времени к образу Предателя и попытки его осмысления у границ или даже за пределами религиозной традиции: Иуда стал таким же персонажем культуры, как Христос, Родион Раскольников или Дракула.
Борхеса живо интересовала гностическая традиция. Думаю, наверняка он знал о секте каинитов, которые толковали предательство Иуды как выполнение задачи высшего служения, необходимого для искупления мира и предписанного самим Христом. Вторая версия Борхеса явно восходит к ереси гностика Карпократа, мельком упомянутого в новелле. Карпократ полагал, что душа Иисуса освободилась от рабства материи, указав путь к свободе для всех – отрешение от мира, презрение к создавшим мир начальным, низшим духам.
Вот что пишет о карпократианах Владимир Соловьев: “По их учению, лучший способ презирать материальный мир – это совершать все возможные плотские грехи, сохраняя свободу духа или бесстрастие, не привязываясь ни к какому отдельному бытию или вещам и внешнюю законность заменяя внутреннею силою веры и любви… необходимо изведать на собственном опыте все возможности греха, чтобы отделаться ото всех и получить свободу”. (Странным образом эта мысль созвучна парадоксальному утверждению Лоренцо Валлы: “Разврат и публичные дома много более заслуживают перед родом человеческим, чем набожное целомудрие и воздержанность”.)
Иисус Христос “вывел дух из рабства на свободу”. Иуда Искариот сделал свободный выбор, обернувшийся ужасающим крушением личности: рождение свободы ознаменовано грозным указанием на ее пределы. Взирая на Крест, мы не вправе забывать об Осине. Христос стал Тем-Кто-Мешает: Он и впрямь мешает нам забывать о том, что мы не вправе поступаться своим истинным “я” ради чего бы то ни было, – мешает простым фактом своего существования. Это ужасно. Невыносимо. От меня требуется, чтобы я ежемгновенно помнил о смерти и поступал так, как если бы через миг мне предстояло умереть. Самое же страшное заключается в том, что требование это исходит не от Чужого, а просто от Другого, в роли которого обычно выступает душа человеческая. Чужого можно обмануть, Другого – никогда. Иуда Искариот не вынес этого. Поэтому он тоже, как мне кажется, может претендовать на имя Тот-Кто-Мешает. Не на славу и силу, нет, – лишь на имя, при упоминании которого картонное пламя истории обжигает всерьез, до волдырей и боли…
А Карась – что Карась?
На развал он ответил распадом, вот и всё, что можно о нем сказать».
– Жалеешь, что не смог ему отомстить? – спросила Корица за завтраком.
– Жалею, что хотел отомстить, – сказал Полусветов. – Я, наверное, и не смог бы сделать с ним такое, что он сам с собой сделал. – Помолчал. – Ты меня напугала…
– Да просто сомлела, – сказала Корица. – Дышать там было нечем, да еще этот псих с кровищей…
– Мне кажется, надо бы показаться врачу…
– Из-за обморока? Не смеши меня!
– Сердце у тебя как-то странно себя вело…
– Ох, Полусветов, – протянула она, – чует оно, мое сердце, – настрадаюсь я с тобой, люциферидом…
– Завтра будешь в Париже страдать.
– А документы?
– На столе.
Кора запахнула халат, взяла со стола паспорта.
– Вот теперь меня точно никто не узна́ет…
– Ты сейчас о ком? О тех гопниках из Царицынского парка?
– А ведь это было недавно!..
– Ты давно на себя в большое зеркало смотрела?
– Смотрю по сто раз на дню.
– Потому и не замечаешь…
Она подошла к нему, чуть-чуть приподнялась на цыпочки и поцеловала в щеку.
– Всё я замечаю, Полусветов. Телом замечаю: трусы стали малы, а лифчики и ботинки – велики, как бы ты ни старался успевать за моей трансформацией. А сейчас и лицо…
Он вопросительно поднял брови.
– Я ж теперь красавица, да, Полусветов? Просто я еще не привыкла к этому. Красавицы ведь такие свободные, легкие, самодостаточные, а если у женщины ноги или задница хотя бы немножко не айс, она этого не забывает ни на минуту; она может не думать об этом – за нее думает тело, которое прячется и мучается… Ты сделал всё, что мог, однако люблю я тебя не за это…
Он молча ждал.
– Помнишь, я спросила, что ты во мне нашел? И ты ответил: влажную красоту несовершенного белоснежного тела. Меня эти твои слова дважды ударили в самое сердце, или куда там они должны бить… Первый раз ударило слово «несовершенное», во второй раз – то же самое слово «несовершенное»… потому что сначала у меня замерло сердце от горя, а потом – от счастья… я вдруг поняла, что без этого слóва твои словá – просто красивая фраза, а с этим словом – признание в любви…