Вернув телефон Полусветову, сказала:
– Я вдруг подумала, что эту обезьяну с бритвой послал Фосфор…
– Не думаю, что он стал бы заморачиваться инсценировкой новеллы Эдгара По… хотя… – Тряхнул головой. – Нет, вряд ли…
Пересекая Риволи, Полусветов заметил странную фигуру, которая стремительными прыжками мчалась на фоне ярко освещенного фасада «Комеди Франсэз».
– Орангутан, черт его побери! – крикнул он. – Это орангутан!
– Где?
– Вон там!
Но обезьяна уже скрылась во тьме.
– С бритвой?
– Далась тебе эта бритва…
– Но ты же сам видел обезьяну!
В Лувр они вошли через Наполеоновский дворик. По пути к пирамиде, где скрывался вход в музей, Полусветов то и дело оглядывался, но обезьяна на глаза не попадалась. Двери открылись, эскалатор включился и спустил их к гардеробам и кафе.
– Нам туда, – сказал Полусветов. – В семьсот одиннадцатый зал…
– К Джоконде?
– Угу.
Поднимаясь по лестнице в галерею Денон, они уже на первых ступеньках учуяли мерзкий запах, который усиливался с каждой ступенькой.
– Сараем пахнет, – сказала Корица. – Карасём.
Они вошли в семьсот одиннадцатый зал – и замерли на пороге.
Казалось, здесь всё и вся было на своих местах – Веронезе, Тинторетто, Тициан висели слева и справа, знаменитый портрет – на стене против входа, закрытый бронированным стеклом. Но пахло здесь – дерьмом, кровью, табаком, керосином, сивухой, всей той дрянью, от которой спирало дыхание в Святом Сарае.
– Всё в порядке?
– Погоди-ка. – Полусветов сделал несколько шагов вперед. – Кажется…
Шагнул еще раз – и замер.
– Кажется, нет, не всё…
По мере приближения к Джоконде черты ее неуловимым образом менялись: лицо расплывалось, глаза увеличивались, шея надувалась, а пейзаж за ее спиной всё больше напоминал свалку за забором Святого Сарая.
Наконец, Полусветов оказался всего в двух шагах от портрета – и издал странный горловой звук.
Корица подошла к нему, не сводя взгляда с картины, и остановилась за его спиной, увидев то же, что и он: с холста на них взирала пожилая зобастая пьянчуга с подбитым глазом и приоткрытыми тонкими губами, за которыми зияли дыры на месте выпавших зубов.
Полусветов шагнул назад – перед ним была Джоконда кисти Леонардо да Винчи. Сделал шаг вперед – появилась зобастая пьянчуга.
– Какой-то оптический эффект, – пробормотала Корица. – Вчера я вычитала у Леонардо: «Сияние света или другого светящегося тела остается в глазу в течение некоторого времени после того, как ты на него смотрел; движение маленькой головешки, быстро вращаемой по кругу, кажется непрерывным и однородным огнем, а движение капель дождя воспринимается как непрерывные нити, ниспадающие из туч»…
– Это имеет отношение к ее взгляду?
– Добро пожаловать в интернет. А он пишет, что специалисты по оптике и фотометрии в восьмидесятых годах провели эксперимент, связанный с изменением в активных фоторецепторах глаза под воздействием света. Вот как они отвечают на вопрос о тайне улыбки Джоконды: «Ответ был получен на основании анализа последовательных кадров киносъемки человека, внимательно рассматривающего картину: если в первый момент взгляд был направлен на правую половину рта, то затем он перемещался вверх на нос, глаза, лоб, и заканчивалось обследование на левой половине рта. Левая половина рта Джоконды улыбается, правая – выражает состояние сосредоточенного внимания. И поскольку взгляд смотрящего не сразу схватывает всю картину, а последовательно обегает ее, то благодаря задержке восприятия к концу осмотра возникает парадоксальная ситуация – глаз как бы видит отображение на лице одновременно различных состояний души»…
– То есть вся тайна связана с физиологией – с задержкой зрительного восприятия? А значит, дело не во взгляде?
– Вроде так. А в каком зале Венера?
– В триста сорок пятом.
Корица взяла его за руку и потащила за собой.
Миновав античные копии, они остановились перед статуей Венеры.
Здесь мерзкий запах был послабее.
– Что не так? – шепотом спросила Корица, вглядываясь в напряженное лицо Полусветова.
– Посмотри на ее шею.
Шея Венеры была короткой и жирной – мрамор отчетливо передавал детали. Толстоватый живот свисал, а на лице застыла глумливая ухмылка.
Держа Корицу за руку, Полусветов сделал шаг назад, потом еще один – теперь, с новой точки, лицо, шея и живот мраморной женщины выглядели так же, как на всех известных фотографиях. Но стоило сделать два шага вперед, как она превращалась в подвыпившую нагловатую шлюху.