Горели костры, и люди дрались, дабы уберечь дерево своих старых столов, повозок и стульев. Не было ни лошадей, ни пони — если они вообще когда-нибудь были хоть у одного из них, а мясо либо дотошно прятали, либо выменивали на другие продукты и топливо.
Такова цена кровавой войны для обеих сторон — победоносные шотландцы голодали, потому что их неубранный урожай сгнил на корню. Разбитые англичане голодали, потому что шотландцы разоряли их кровожадными лупами не только ради богатств, но и ради пропитания, опустошавшими Нортумберленд от Кокермута до Ньюкасла.
Они разоряли земли, пребывающие под защитой громады замка Барнард, а если кто и замечал, что это английская крепость Баллиола, то держал рот на замке, продолжая кровопролитие, усугубляемое мстительным боевым кличем «Берик!».
Всего этого едва-едва хватало, чтобы поддержать жизнь армии, хоть от нее и немного осталось; люди брали, что могли, и расходились по домам в уповании прокормить свою родню зимой.
Отчаявшиеся шли за армией, как вороны за плугом, пренебрегая опасностью ради шанса поесть. Хэл смотрел, как вооруженные до зубов люди прибыли с повозкой и начали раздавать хлеб из суржи — кормовой смеси пшеницы с рожью и опилками, видел цепкие руки и проворные ноги счастливчиков, прижимавших драгоценный трофей к груди и сторожившихся других, подстерегающих на окраинах, чтобы отобрать его.
Хэл, Сим и остальные хердманстонцы были ошеломлены, обнаружив, что едут в гуще медленно разваливающейся шотландской армии и полных надежды горемык, бредущих за ней, как чайки за рыбацкой лодкой. Псаренок первым упомянул отсутствие детей, и все остальные, осознав это, стали смотреть внимательней, но не высмотрели ни одного ребенка; как и родители, дети слишком замерзли, слишком устали от недоедания и искали не игр, а только пропитания.
Дитя, глодавшее камни часовни в Белантродиче, отвели к самому капеллану Уолтеру де Клифтону, и перед смертью девочка твердила, что стены были сделаны из пряника, а она попала в страну Кокейн, где заборы сделаны из колбас, а жареные гуси сами летят тебе в рот.
Она говорила это, улыбаясь окровавленными губами, и безнадежность всего этого надорвала душу даже суровому сэру Уолтеру, хотя сам магистр ордена храмовников в Шотландии остался ничуть не тронут и более озаботился нарушением заведенного распорядка ордена. Называет себя братом Джоном де Соутри, но при всей своей набожной благочестивости, думал Клифтон, чванлив и напрочь лишен христианского милосердия.
— Мощи Христовы, Хэл, что за жалкое зрелище, — ворчал Сим, покачивая головой. — А ведь зима еще толком и не прихватила…
Хэл отчасти ожидал чего-то подобного и не так уж удивился, хотя от окружающего запустения у него сердце обливалось кровью.
Он и остальные хердманстонцы бросили лупы в середине октября, отправившись домой. Уоллес дозволил это, потому что видел надрыв в душе Хэла из-за пленения отца, смерти Лисовина Уотти и рыцаря Фицральфа — а еще утраты Изабеллы, попросту пропавшей без вести. Даже Уоллес не знал, жива она или мертва, но принес утешительную весть, что в последний раз ее видели в компании рыцаря, бежавшего из Стерлинга, откуда следовало, что рано или поздно за нее потребуют выкуп. Ценой за графиню не пренебрежет никто.
Армия блуждала — вроде бы бесцельно, почти без дисциплины и с одной только целью: не давать англичанам скучать зимой. Когда пара недель бездумных поджогов и грабежей выжгла гнев из души Хэла, он запросился прочь, и Уоллес согласился. Глаза его на длинном худощавом лице тоже были полны могильным мраком, как полночный погост.
Хэл с остальными уехал домой со своей долей добычи, к холодным утешениям и слезам тех, кого оставили печься о прочной квадратной башне и крепостной стене Хердманстона. Лисовина Уотти, обернутого в пелены и уложенного во гроб, доставили неделями раньше и достойно похоронили в Салтоне, так что хердманстонцы, получив увольнение, отправились воздать дань уважения, а затем взвалили на плечи свои котомки и ноши, кивнули друг другу и разошлись по своим мазанкам, к своим малым чадам с осунувшимися лицами.
Древлий Храмовник, изнуренный холодом и стараниями закутаться, приехал из Рослина, понимая, какая палящая забота поселилась в душе Хэла, понимая и то, что в пленении отца молодой владыка винит его. Он пытался хоть как-то поправить дело вестями, которых Хэл так ждал, и, правду говоря, пустил в ход свои связи среди храмовников, прося их о любезности расспрашивать повсюду, подстегиваемый осознанием собственной вины и мыслью, что Хэл прав, что он просил от других слишком многого, утоляя собственные амбиции. Гордыня, гнев и хуже того, думал Древлий Храмовник, преклонив колени в холодной крохотной церквушке Хердманстона, не в силах отвести взгляд от выписанного яркими красками дерева, каждой ветвью изображающего один из семи смертных грехов.