— Держать кольцо!
— Deus lo vult!
Возгласив это на последних громовых скачках, храмовники тараном, колено к колену, на полному скаку и всё набирая ход, устремились туда, где за весь день ни один всадник не смел двигаться быстрее, чем ускоренным шагом.
Должно было последовать чудовищное сотрясение, треск ломающихся копий, оглушительный рык отчаянных, непокорных скоттов — но кольцо, слишком поредевшее от болтов и стрел, слишком истерзанное страхом, разлетелось, как яичная скорлупа под кузнечным молотом.
Млечноликого отрока оторвало от Хэла и унесло прочь с угасающим, отчаянным вскриком пронзившее его копье; всадник пронесся мимо черным ветром. С другой стороны громадное древко прошло у Хэла над головой, снося людей, как отворяющаяся створка ворот. Хэл врезал своим побитым щитом по латному башмаку всадника, толкая того вперед и вверх до высоты конского плеча. Тот отчаянно забарахтался, вываливаясь из седла, накренился и рухнул в людскую массу.
Храмовники раскромсали копошение пехоты, как когти — яблоко, вылетев с другой стороны с расколотыми или отброшенными прочь копьями. Их исполинские боевые кони вспахивали пропитанный кровью дерн, оставляя глубокие борозды в старании развернуться. Всадники выхватывали мечи или топорики.
— Бежим! — крикнул кто-то, но Хэл уже пришел в движение. Конечности двигались по-медвежьи неуклюже, словно он продвигался под водой, борясь с течением, — но все же запомнил, как перескочил через труп коня, запомнил хлещущие по лицу тонкие ветви, столкновение с деревом, развернувшее его и выбившее щит из рук.
А потом он на коленях отплевался кровью. Мир превратился в коловращение неба, деревьев и взрытой земли, пахнущей осенью.
— На ноги, — произнес голос ласково, будто поднимая из лужи упавшее чадо. Опершись на железную десницу, Хэл поднял глаза к маске из крови и грязи на лице Уоллеса, и тот ответил ухмылкой.
— В теле доселе, — проронил Хранитель, оглядываясь через плечо на суету всадников, избивающих медлительных. — В лес!
Ни один разумный рыцарь не рискнет добрым боевым конем, погнав его в гущу подлеска и деревьев, где его обзор, и так уж ограниченный узкой щелью, сводится листвой и ветвями к нулю, так что невозможно устоять перед искушением сорвать с себя тяжелое сооружение шлема. Уязвимый, неповоротливый, неспособный пустить в ход вес и силу, — всякий человек в здравом уме знает, что лес не для тяжелых коней.
И едва заслышав оглушительный треск кустов и веток, Хэл понял, что здравый ум покинул сей уголок мира, и бросил через плечо взгляд на безумие Божие, явившееся занять опустевшее место.
Следуя за измызганным золотым сюркотом с непокорно вздыбленным алым львом, Хэл обернулся, узрев вздувшуюся на ветру белоснежную хламиду, раздираемую в клочья впившимися когтями деревьев и кустов, когда Брайан де Джей, магистр Храма, праведная десница Господня, с триумфальным ревом ринулся за удирающим лисом Уоллесом, этим оскорблением Господа.
Хэл не задумывался. Повернувшись, он ступил в сторону, с дороги скакнувшего коня с раскачивающимся в седле де Джеем, наполовину сдернутым из него рывками предательских белых одежд. «Немецкий метод», — будто со стороны, услышал Хэл собственные слова, произнесенные вслух, хотя голос ему будто и не принадлежал, а затем, полуприсев, развернулся, вложив все силы в удар мечом наотмашь, держа его в обеих руках.
Тот перебил коню заднюю ногу, треснувшую, как переломившаяся ветка, под визг падения — высокий, тонкий и пронзительный, как клинок. Брайан де Джей перелетел между ушей коня, брякнувшись в перегной и вереск и покатился кубарем, пока не врезался в дерево с таким звуком, будто опрокинутая телега, доверху наваленная жестяными котелками.
Потеряв равновесие от этого удара и изнурения, Хэл опрокинулся на бок, рухнув во весь рост, но тут же с трудом поднялся. Де Джей, слабо барахтаясь, тоже начал вставать, громогласно изрыгая ярость и боль вместе с кровавой пеной, но тут на него упала тень, и он поднял глаза.
— Вы искали перекинуться со мной словцом? — кротко спросил Уоллес, а де Джей попытался взмахнуть мечом, но так слабо, что клинок храмовника лишь тихонько звякнул о подставленный Уоллесом меч и вяло шмякнулся на землю.
— Истинно, добро, — негромко проронил Уоллес, — вот он я, мой государчик. Да простит вас Бог за то, что вы учинили ныне чести храмовников, — изложите сами доводы в свою защиту, когда предстанете перед Ним.
Полуторный меч, и так уже покрытый кровью по рукоять, взмыл по дуге в свирепом двуручном замахе, вышедшем де Джею боком.