Хэла это ничуть не утешило; было не так уж трудно сообразить, что Манон де Фосиньи направится в аббатство в Стерлинге — Камбаскеннет есть идеальное место для человека его качеств, обладающего умениями и инструментами, причитающимися резьбе по камню для церквей, и немало поработавшего в Скуне.
Поскольку де Фосиньи — савояр, узнать о том, что он здесь остановился, было нетрудно, но расспросами они выдали свое присутствие, и аббат, поначалу улыбающийся и предупредительный, вернулся с мрачным видом, дабы поведать Хэлу, что искомое ими лицо ныне на святой земле. Через сорок дней ему придется удалиться, но до той поры он неприкосновенен. Он не хочет ни видеть, ни быть увиденным ни Хэлом, ни кем бы то ни было еще.
— Добро, — ответил Уоллес. — Завтра ране все решится, все али ничего. И аббатство тож.
В этом Хэл не сомневался; этот человек разграбил Скун, спалил дом епископа Уишарта — говорили, в приступе гнева, услыхав, что его наставник спасовал в Эрвине. Подобный человек не станет чувствовать угрызений совести из-за аббатства, но Хэлу идея грабежа не понравилась, о чем он и сказал.
— Малость чересчур разбоя для вас, сэр Хэл? — скорбно скривил губы Уоллес.
— Нежли клирики досель чинили вам вред? — парировал Хэл, уязвленный до бесстрашия. — Когда вы притязали на сан?
Чуть развеселившись, Уоллес вяло от усталости ухмыльнулся.
— Нет-нет, я всегда был дурным клириком, хотя добрый человек Джон Блэр и пытался наставить меня на путь истинный. Но моя блудная юная натура была боле сродственна натуре Мэтти. — Подняв глаза, он криво усмехнулся, пояснив: — Сына моего дяди-священника. Аки все подобные, оный был ни овцой, ни волком и оттого страдал. Не желая сана, все же принял постриг, как и я. Какими же послушными долгу сыновьями мы были… Порой я уверен, что чада плачут, рождаясь на свет, поелику ведают, в какой вотчине родились.
Хэл вспомнил нескольких знакомых сыновей священников — отроков с ввалившимися щеками, живущих в преисподней, где остаются непризнанными, но пользуются преимуществами положения, будто законные сыновья. Даже у епископа Уишарта есть сыновья, хотя никто не зовет их иначе как «племянниками».
— Мэтти, — задумчиво продолжал Уоллес, погрузившись в воспоминания, — научил меня выживать вне закона, поимейте в виду, так что жизнь церковная не пропала втуне.
Хэл слыхал смутные байки о блудном Уоллесе, о грабеже женщины в Перте. И упомянул об этом, трепеща в готовности бежать при первых признаках грозы на челе Уоллеса.
— Она была шлюхой, — печально признал тот. — Она ограбила нас, но дело выглядело скверно, в первую голову потому, что ее посетили вполне оперившийся член клира и едва принявший постриг мальчонка. Так что мы взяли что могли и удрали. Недостаточно проворно, сочтите сие, но поелику Мэтти был священником, а я был так юн, нас отпустили.
— Значит, посему вы задали трепку Гезльригу? — спросил Хэл. — Я слыхал, что из-за женщины.
— Слыхал я сие, — медленно отвечал Уоллес. — Не из-за женщины и не пустяшной мести за суд, освободивший нас. Я выступил против Гезльрига, потому что он выступил против меня: у меня вышла распря с парнем, вообразившим, что я не имею права носить кинжал, и вознамерившимся меня от оного избавить.
Умолкнув, он покачал головой — с искренней печалью, как заметил Хэл.
— Толды аз бых взметчивым парнем, блудливым задирой в облачении, сознавшим, что ряса мне не к лицу. Я не желал Церкви, сэр Хэл, да и ей не было до меня дела, но для ничтожного младшего сына ничтожного землевладельца иной стези почитай и не было… — Уоллес снова помолчал, огорченно хмурясь. — Подобным поведением я не учинил чести отцу и отнюдь не горжусь им.
— Что же случилось? — спросил Хэл. — С парнем, с коим вы побранились?
Уоллес поглядел из-под сдвинутых бровей и снова уставился на сучковатые доски пола.
— Он был оруженосцем некоего сержанта в месни Гезльрига, умыслившим затеять ссору, дабы попрать мизерного заносчивого шотландского попишку. — Он заерзал от этого воспоминания, ссутулившись, будто исполинский медведь; затем бесцветным голосом продолжил: — Должно было кончиться лишь кулаками да пинками, не боле. Однако же предметом перебранки был дирк, и в конечном счете я отдал оный, да только ему было с того мало проку, ибо тот застрял у него в брюхе. Он не заслужил подобной участи, и шериф Ланарка был с тем согласен. Несмотря на свою вину — я пристыжен сей оказией, — я не собирался торчать на месте, аки жернов, и пойти под суд. Посему события пошли своим чередом.