А потом у плеча рыцаря вырос Сим, закинувший арбалет за спину. Держа в одной руке длинный узкий дирк, другой он обхватил рыцаря за шею и с грохотом доспехов обрушил навзничь. Узкое лезвие сверкнуло змеиным жалом. Заметив его краем глаза, рыцарь дернулся еще до того, как Сим всадил клинок ему в череп.
Рухнув на землю, рыцарь с секирой забарахтался в грязи, отползая от почти задевающих его наконечников пик ежиной баталии, пока его конь с визгом бился, потом перекатился и подскочил, срывая громадный шлем, как поступали большинство рыцарей в пылу сражения, чтобы дышать и видеть без препон, оставляя для защиты головы и шеи кольчужный чепец и бацинет с открытым лицом.
Он заковылял к Симу, чавкая ногами в металлических кольцах по засасывающей грязи, но тут же получил удар меча Хэла сбоку по бацинету, с колокольным ударом вогнавший металл ему в щеку и опрокинувший его на бок. Он повалился, и кровь хлынула из его глаз алыми слезами.
Хэл и Сим ухватились друг за друга, чтобы устоять на ногах.
— В теле доселе, — проговорил Сим. Лицо его лоснилось от пота и чужой крови.
Покуда живы, подумал Хэл.
Крессингем натянул поводья перед последним рывком в атаку, но обезумевший боевой конь уже вошел в раж и все равно рвался вперед, понукаемый засевшей глубоко в мозгу выучкой. Вскинувшись на дыбы, он замолотил громадными копытами, подкованными сталью, и толстый казначей, скверный наездник даже в лучшие времена, не удержался в седле и свалился в грязь, брякнувшись так, что перед глазами полыхнули звезды.
Что-то громадное и тяжелое наступило ему на бедро — его собственный конь, — и послышался хруст ломающейся кости. Чудовищный удар саданул его по спине, пока он тужился встать на карачки, ткнув лицом в мягкую землю, и он затрепыхался, как жук на булавке, чувствуя на языке мускусный вкус раздавленного дождевого червя, задыхаясь и ослепнув, потому что грязь забила отверстия для дыхания и смотровую щель.
Лихорадочно завозился с завязками шлема, потерявшись в темной, безвоздушной пещере большого шлема; наконец сорвал его с безумным яростным воплем, всем ртом хватая воздух взахлеб. Помутненным взором увидел приближающегося человека и выставил перед собой уцелевшую руку без оружия, всхлипывая от облегчения и боли. Откупился.
Толстяк Дэйви увидел человека, куда более толстого, чем сам он в эти дни, хнычущего от страха и тянущего руку, умоляя о милосердии. Дэйви даже не догадывался, кто он, зато знал, какой породы.
Никой пощады ни единому человечишке, проворчал он под нос, вгоняя пику глубоко в трех голубей на пухлом брюхе лежащего и наступая босой ногой с ороговевшими, потрескавшимися ногтями на искаженное ужасом лицо в железном обрамлении, чтобы выдернуть оружие.
— Да памятуй Берик, — буркнул он и двинулся дальше.
Никакой пощады днесь, думал Аддаф, видя, как лошади натыкаются на преграду и валятся как подкошенные. Значит, нам тут не место. Он обернулся к Хейдену Капитану и увидел на его лице угрюмую решимость.
— Прочь, робяты, — услышал он слова Хейдена. — Прочь, коли дорожите своими жизнями.
Аддаф поглядел на лук и наложенную стрелу. Не сделал ни единого выстрела, подумал он с отвращением, оттягивая тетиву до самого уха внезапным молниеносным движением и стремительно выпуская снаряд в воздух, слыша, как она устремляется прочь с визгливым посвистом воздуха в изъяне наконечника.
Сдвинув колчан набок, закинул оружие за спину, не спуская тетивы, морщась от мысли о том, что будет с древком. И устремился за остальными, на ходу сбрасывая с шеи путающиеся башмаки, шлем с железным ободом и расшнуровывая поддоспешник.
У реки, чувствуя звень в босых пятках, он отбросил драгоценный поддоспешник, ломая голову, сможет ли плыть по-собачьи достаточно ловко с луком в одной руке, ибо от него не откажется до последнего.
Их разгромили, и Твенга это не удивило. Французский метод, пав духом, думал он, сиречь гибель от стены наконечников. Его собственный конь дергался и стенал от боли из-за большой рваной раны в плече, где пика пропорола толстую простилку, выпустив шерсть порозовевшими куделями.
Ангелы, остановленные остриями пик, числом уже не более дюжины, бестолково кружили на месте, не находя ничего иного, кроме как швырять оскорбления, копья, палицы и даже большие шлемы; Твенг услышал, как один завел песнопение, словно преклонив колени в прохладном покое часовни: «Благословен будь, Господь, сила моя, направляющий руку мою в войне и персты мои в схватке».